Эдгар как во хмелю разливает вокруг себя пунш. Бывший спортсмен-разрядник, который сам под высоким деревом разливался перед избирателям. Народные песни переиначили его лозунг на свой лад, а также поп-музыка в сельских дискотеках, где этот прицеп к электроступе бабы-яги, чисто из воодушевления, из ночи в ночь зажигал перед прожжёнными выжигами в модных спортивных костюмах. У слушателей — море слёз и смеха для этого яркого медиума, который однажды породил дух, который, однако, быстро улетучился. Парни и девушки, вам нужно так много каналов, чтобы удержать вашу любимую музыку! Куда же вам деться с вашей нуждой, когда они все забиты? Однажды и наш Эдгар присвистал сюда в своей спортивной машине, несколько слов скажет для вас совершенно новый кандидат в депутаты районного совета (в этой партии говорят: шерсти их всех, хватит шерсти, в которой запутались старые партии, но только не мы! — уж мы-то вас в неё укутаем), и вы, сыновья гор, не будете больше дремать в темноте, а проснётесь и встанете навытяжку, ибо жилистая рука указала на серьёзного юношу Эдгара, указательный палец поманил, свет помигал, и Эдгар Гштранц теперь как новенький! Посмотришь в теодолит (ну, прибор, который, как его ни поверни, всё на бога указывает), тогда ясно видно, куда правит deux ex machinа, бог этой партии в своей быстрой небесной машине, и все, кому не безразлично, должны разрезать и снять свою шкуру, под крики сирен набухающей козлиной песни. Вот в чём трагедия. Аполлон требует нас к ответу. Всё чаще приходится слышать, что люди раздеваются, чтобы их встречали не только по одёжке. От природы действительно можно разум потерять, господа толпа! Этот господин наделал там, где ему молодые люди стянули штаны, смотрите: не мужчина, а картинка! Языки верующих бросаются вперёд, чтобы снабдить ценником смерть агнца, всех ягнят, и тут является комиссар Рекс, являются немецкие овчарки из наших палисадников и односемейных гаражей, которым автомобили постепенно становятся велики, — вы только посмотрите, как блестят боевые колесницы под пеной антикоррозийного шампуня! Так восстаёт человеческая плоть и показывает своё нутро, чтобы его можно было постичь. Врата открываются, тем самым прошу считать органы открытыми, туш! — они будут вырваны из широких штанин и направлены против темноты, и господин, который весь создан из лыжных гонок, верхолазанья и тенниса, молнией бросает свой трепетный лазерный луч на них, на безликие родовые органы, которые хотят только одного: размножиться, чтобы аренда зала себя окупила. На этом танцполе установлена классная аппаратура, и нам тоже можно повеселиться и пошуметь, чтобы нас нашли хотя бы в своде установлений, если дело дойдёт до того, что рука снова потянется к нам.
С большой высоты глядит теперь Эдгар в свою долину, которая виляет бёдрами, как живая. Отсюда и выходит родина: она выросла среди нас, пока снова не была уложена градом пуль из наших орудий. Итак, мы тянемся в гору на верёвочке, между ляжками шип, под задницей дощечка, солнечные очки на всём этом мощном обзиралове и ветродуе, от которого наши мысли тщетно прячутся в их обескровленных домишках, и наша кровля от этого тотально съезжает.
Ему перечеркнули окончательный расчёт, ибо самые пугливые из пуганых, духи мёртвых, которые не покоятся ни на каком уложении, в том числе и на Гражданском, уже вышли на след этого молодого спортсмена. Они стянулись из огромных масс в узкую негодующую щёлочку рта и гонятся за Эдгаром по припахивающему заветренным сыром встречному ветру, который, вообще-то, по неписаному закону природы, должен послушно держаться позади него. Новое время не тянется с ним, оно торопливо отсчитывает даже сотые доли секунды, зато к нему так и тянется старое. Оно уже с запашком, но ещё ничего. Ночь хмелеет на этом молодом живом теле, с которого она скоро снимет шкуру, чтобы набить сосисочную кожуру новым мясом. Или она отложит его в сундук подземелья, чтобы и будущие что-то поимели от него и могли порыться в его черепке. Именно там, внизу, они теснятся, блаженные и отпетые, знать ничего не хотят, да ещё и подделали срок своей годности лет на пятьдесят. Между тем они почти все на пути в Ничто, в гумус, всякая тварь их гложет и размножается в их мясе, плещется в их соку. Среди туристов возникает лёгкое волнение, когда мы приоткрываем им крышки наших горшков в знак того, что есть свежепожаренная еда. Официант, пожалуйста, футбольный счёт! Чтобы пустить его в расход. Влетает, однако, в копеечку содержать этот ландшафт в чистоте и мести его, пока не засверкают скелеты. Крики выползают ночью на разглаженный, на разметённый автобан и прибиваются к ни в чём не повинной стене дома. И славный «Дорожный нож» на авторадио сегодня опять пронёс лихого водителя через все заоблачные высоты, облетев по-орлиному солнце, по юго-восточной тангенте, и снова мягко отставил его, чтобы мы спокойно могли отрезать от него кусочек. Должно быть, он уже долго простоял.
Эдгар Гштранц был КАНДИДАТ, это я его выдвинула, но он, к сожалению, был побеждён с небольшим перевесом местным мясником из партии Христинок, который располагал голосами своей церкви, чудесным хором майского молебна, поскольку он задаром скармливал бедным в доме престарелых собачий корм; его деньги с мелодичным звоном по образу чудесного умножения хлебов штабелюются на чёрных, как уголь, счетах. Смех епископа дополняет музыку. Теперь наш Эдгар приехал сюда в отпуск, но многие ещё знают его с тех пор, когда его полагалось знать в лицо, когда он кандидировал и, под скандирования и под шумок, ещё звучал. Но теперь он, к сожалению, упокоился. А раньше вожаки партии с удовольствием фотографировались с ним и знающим толк в одежде призраком спорта (под низом ничего!). С глаз долой — из сердца вон. Может, в другой раз всё сложится лучше, Эдгар! Мы тебе этого желаем! Молодые розгами протягивали тебе свои голоса, да, наши молодые ребята, их становится всё слышнее, они прут, топая в своих непромокаемых штанишках и злясь на свои пеленальные подушки (профучилище, практическое обучение, техн. школа среднегорной высоты…), в сторону водопада (по имени Мёртвая Баба), их одежда нараспашку, буря бушует и снова успокаивается, и тут нам, женщинам, нельзя отставать, мы должны каждый год покупать что-то новое, поскольку длина юбок сейчас другая, — а может, нам навсегда остаться при нашей супер мини-длине; поскольку в деревне не любят покупать кота в мешке. И ещё эти короткие брюки, в облипочку, посвященные катанию на велосипеде, памятники в разводах мочи, они и в этом году в моде и хотят остаться в ней ещё десять лет. Они так практичны: на виду наши корни, которыми мы держимся за своих, злые дорожные указатели, которые показывают вниз, куда мы относим каждого, кто не смог раздобыть столь желанную эластичность. Мёртвые рвутся из своих постелей! Смеясь, мы обнимаем мир, и он не раскрошенное трупное мыло, он — импозантная шоу-лестница в «Спорим, что!..» ив повторных слепопытках ближнего света. Да, свет — как и всё, на чём он стоит, — нужен лишь для того, чтоб его посетили мы, тщательно ухоженные, с трясущейся задницей и с пенящимся на торте головы сменным комплектом волос.
Сама суть молодой горной поросли была схвачена вспышкой камеры. Мне очень жаль! Вот они стоят, приподняв полы роб, будто хотят пересечь вброд собственную дикую воду, которую им когда-то налили как чистое вино, два сына гор, которые с интервалом в одну неделю при помощи своих рабочих инструментов крушили черепа и выворачивали мозги (вот кучка чего-то тёмного, которую достали половой щёткой — а уж этот хозяйственный инструмент придётся взять в руки каждому из расцветающих к осени безработных этого региона, если мы не обзаведёмся прежде всего порядочной политикой занятости), итак, охотничьи дети стоят рука об руку рядышком, и каждый свободной рукой поддерживает то, что осталось от их голов. Они не без приятности, эти молодые мастера, которые (по крайней мере, один из них) натерпелись такого страху перед экзаменами и теперь с воплем падают с неба. Светло поблёскивают осколки костей в слякотной массе, глаз подрагивает, как ванильное мороженое на палочке. Но они не устали, домой не идут. Вот они повернули альпийские массивы своих туловищ друг к другу, воздух по-дружески обнял их, и они сделались разительно отличными от остальных, населяющих танцполы, поскольку они — а их саваны сдуло ветром, — к сожалению, без штанов.
Ничего. «Суконные робы» (местный биг-бэнд?) тут же с ликованием набросились на них и вгрызаются в их грудинку, эластично натянутую на рёбра, но внизу-то: внизу торчат их белые горные парашюты — параглайдеры; ласкаясь, они подпрыгивают и отпрыгивают, половинки мошонки накидываются друг на друга, как рычащие псы-дратхаары, шлёпают одна по другой, эти штучки, которые сам не раз держал в руках; над ними торчат полутвёрдые белые мачты, понимая язык и мины друг друга, поскольку их красные головки выглядывают из патронных гильз наружу. Сколько раз под топот животных в стойле, куда не долетала холодная ругань родителей не доставал воловий бич отца, барабанные затрещины матери, поскольку ведь иногда родители хотели испытать своё оружие и друг на друге, сколько раз эти братья натирали друг друга до крови и заглатывали друг друга с голубиным воркованием. Вот они встают, поднимают свои отсыревшие, нализанные фитили до пупка, начинают гореть, и указующие персты, которые всегда указывают лишь на свой позор, тычутся в стенку другого. Тут падают первые капли! Во мороси тления их пуговицы расстёгиваются и знай надраивают друг друга, усердные гонцы, пока не найдут что сказать и нам. Что надо веселиться, пока поёт петух. То же самое вещает и радио на кухне. Хочется кусаться, пока не брызнет кровь! Тогда старший брат, член которого выжидательно поднял головку, поворачивает младшего (которого он всегда дразнил, что никогда ему не сдать экзамен на лесничего, хотя младший, должно быть, уже привык к темноте, ему, в конце концов, довольно часто приходилось под присмотром старшего загонять во все здешние собачьи лузы, в то время как большой брат лепил ему хорошо пропечённые плоские шлепки на прыгающие белые помпоны, с которыми был связан его шерстистый мешок). Ткк, и теперь старший брат с безобидной, как тарелка мяса, миной, пытается втиснуться в младшего, хотя там и без того уже полно. Потом ещё одно тройное сгруппированное сальто-мортале в безграничность, границы собственного брата в конце концов разорваны, это надо отметить!