Эта плоть — не простодушный мёртвый, тут не поймёшь, в каком состоянии она хотела бы пребывать, — в возбуждении или в покое. Нам-то одинаково хорошо всё, что это конченное, изрубленное в фарш мясо подаст на стол и пробудит к жизни. Молодой человек хочет эту бедную студентку ещё раз пять распять и поворачивает её к себе лицом, раскатывает губы и закатывает рукава. Как ощетинившийся зверь, который хотел задрать свою лапу, а его оттаскивают в сторону. Но он ещё успевает схватить за чуб свой кусок мяса и заглотить его, а что упало, то пропало. Опавший член с кровью отрывает от себя её тело, ему жарко — воздух! — тело больше ничего не делает, оно покоится, как природа, но его локомотив, этот аппарат, окутанный белым паром, тянет и тянет мясо по дороге, по которой давеча уже тянулись эти людские толпы терпеливо, хоть и нестерпимо. Мы бы захлебнулись в витаминах, как салат, если бы не сжигали эти витамины в сексе, обжигая заодно и пальцы. И почему нам так приходится носиться со своею плотью? Даже с малой толикой плоти! И весь сыр-бор из-за того, что выеденного яйца не стоит! Молодой мёртвый бросает это внутрь женщины почти небрежно. Он налегает на свои петли, дверь в Ничто, которая больше не узнаёт собственного входа. Тело раскачивается и хлопает, как створка на ветру, а потом с грохотом захлопывается. Немцы тоже непрестанно ищут нового господина, поскольку сами не знают меры, в которую все сообща хотят набиться. Никакие Бото, Мартины, Курты, Герберты и Гансики окончательной чистоты и смыва не отмоют их теперь от мёртвых. Притом, что нас уже не раз разглядывали на просвет, чтобы увидеть, не пристало ли к нам что-нибудь. Хоть мы и отлёживаемся после наркоза: нашего происхождения по нам больше не видно, мы явились прямо из стиральной машины, вот только гашёной извести туда не подсыпали, мы надеемся добиться большего эффекта от калгонита. Нам ведь и наша вода жестковата для меховой подкладки домашних шлёпанцев.
Гудрун Бихлер, вздрогнув, просыпается. Она лежит, смятая, как бумажный носовой платок, в коридоре, в тёмном, пыльном углу, рядом с дверью в туалет.
Снизу слышны голоса приходящих домой постояльцев. Весёлый, полный ожидания собачий лай. Скоро будет еда, заправская закуска, вот именно! — мясо не всегда наш противник, подлежащий истреблению, иногда, под настроение, мы рады и ему. Слюнки текут у Гудрун изо рта. Джинсы лежат рядом с ней. Её лобок распух и вырос размера на три, мохнатая гора, в которой, кажется, кого-то потянуло на мясное, нет, скорее на рыбное. Резкий рыбный запах распространяется, работая локтями, это мозг костей, который из них вытек, семя святого духа. Кость, которая в этом месте бывает особенно прочной, должно быть, надломилась, пришлось забивать молотком направляющую спилу, чтобы перелом сложился. К сожалению, ничего не срослось, хотя были введены две сакральные палочки и закреплены болтом. И в половых органах Гудрун опять открылась рана, которая сочится соком и землёй. И рот её по-детски скривился в жалобном плаче. Должно быть, её пронзило копьё или что-то похожее, молодая женщина со стоном прижала руку к трещине между ног.
Головы дичи, напротив, были полны легкомыслия, в родных стенах терять нечего, раз уж смерть откинула тебя на них своей лопатой. Снизу, из кухни, доносятся громоздкие шумы. Что-то волокут, возможно половину свиной туши для приготовления ужина. Снаружи на садовые столики поданы напитки, они ещё стоят на солнце, Гудрун это видит, тяжело подтянувшись к подоконнику. Ниже пояса она нагая, ноги будто отнялись и перепачкались жирной землёй. Срамные губы широко раскрыты, и оттуда капает на пыльный пол. Но ничего с ней не случилось, все жемчужины в короне целы. С трудом, будто цепляясь за поручни, ограничивающие её жизнь, женщина поворачивается, ей уже легче. Она ищет свою комнату и не знает, какая дверь её. Она прижимается к стене, поднимает джинсы и прикрывает ими срам. Тело несовершенно по сравнению с тем, что в нём живёт Гудрун распахивает дверь в свою комнату, которую она в конце концов нашла, как она считает, — но разве это её комната? Неужто всю мебель, которую она и раньше-то не узнавала, снова переставили? Что-то, видимо, хочет, чтобы она, в знак того, что сдаётся, стукнула в пол, будто приглашая кого-то занять то милое местечко, которое она уступает. Как это делают спортсмены в состязаниях, когда хотят, чтобы в последний момент от них отстали. В следующий раз дверь откроется, и явление подтвердится. Чего изволите. Чай или кофе? Да, с тёмной гущей, как давно засохшая кровь.
ВЫСОКИЙ ТИХИЙ ШУМ прошелестел в вершинах, согнав всех туристов в укрытие. Лес отряхнулся и дал о себе знать из сосен, елей и лиственниц; травы слегка дрожат, как в ознобе. Ненастье хорошо смотрится на природе — где ещё оно может добиться такого внимания к себе? Люди спешат туда и сюда. В гостинице происходит всеобщая жеребьёвка, пока ястребы и канюки вычерчивают на большой высоте сложные трассы. Тяжёлые горы разворачиваются лицом к людям, которые позднее, за кофе, захотят их увидеть. Горные ботинки мощными пинками выламывают камни, за стенами грохочет, там выдвигают новые кулисы, быстрота и натиск, буря и шторм с порывами больше сотни километров в час на широких экранах. Постояльцы хотят совершить переход к другим удовольствиям и становятся все менее сдержанными, чем днём. Окна распахнуты в сторону ровной земли, низкое солнце бросает свой проекционный луч на стрекозиные крылышки стёкол, герани в горшках загорают. Экскурсанты, со своей стороны, сложили крылышки и шутя устремились, голодные и жаждущие, с лесной дороги в тенистый сад пансионата.
А мы, наоборот, углубляемся в горы, мы одни устремляемся против потока, которому все эти существа проигрывают в спуске и спешат нам навстречу, оскалив хищные зубы, туда, к альпийским дорогам, освещенные, словно святые, ореолом вечернего света, который раскрывает нашу суть; и так мы добрались и до Эдгара Гштранца. Скрюченный, как раненый муравей, Эдгар проснулся. Он ещё помнил, что спускался со своей альпийской доской на роликах и встретил группу походников, которые шли ему навстречу. С тех пор он больше ничего о себе не знает. Его будто стёрли с его пути: как будто он был призван повернуться к лесной почве лицом, чтобы опереться на неё. Когда Эдгар теперь встал, протирая глаза, у него было такое чувство, будто он покинул и своё тело. Только спортивный снаряд он всё ещё крепко сжимал, эту альпийскую стиральную доску, которая поражает землю; куда она ни покатится, там земля потом ободрана, и всё это сделано лишь тенью имён, нанесённых на эту подставку. Наши мёртвые оголены, потому что их покровы были разъедены слишком острым новым моющим средством! Эдгар прижимает к себе доску, свой неэталонный прибор, который, кажется, готов его принять лишь когда он покинет своё бренное тело. Тут же последовал скоростной спуск, в котором этот неистовый, быть может, снова вернётся к жизни, догонит сам себя, если поторопится, — ведь даже свет замирает, словно вмороженный в вечную мерзлоту, и не может вырваться из своего источника, а уж время Эдгара подождёт. И не успеет он оглянуться, как его суть уже далеко и удаляется вниз (тогда как Эдгару приходится остаться) — мужская сборная, выступающая против клуба «Логос», — с опущенной головой и покрасневшим затылком.
Растерянный мужчина не сразу отваживается поднять взгляд: вдали оскверняли синеву звёздного неба более могущественные, чем он: их выбрасывали из самолёта на чём-то вроде сёрфинговых досок, к которым были пригвождены их распятые руки — как это ещё можно выразить? Но они оставались стоять в воздухе! Для Эдгара время проходило, а для тех воздушных прыгунов нет. Или всё наоборот? Или Эдгар исчез, а воздушные спортсмены только-только начали оттаивать? Деревья в ужасе машут своим оперением, которого мы их почти совсем лишили, когда вытряхнули этих кунфузцев из самолёта в дом богов (как пищу богов, так у нас дрожали колени!). Но птицы небесные склюют это пожертвование семени Вечного (нашли что нам давать!). Летающие твердыни допускают это, они разбрасываются спортсменами или просто их выбрасывают. Шлемы блестят, пластик трепещет на ветру, как крылья огромных хищных птиц. Люди поданы на своих сервировочных досках, как тартинки! Все эти пластиковые комбинезоны — как и на Эдгаре: они кажутся неразрывными в звуках гармони, как многоголосый выкрик искусственной гигантской молекулы, и над ними, в могучей купели света, — купол парашюта, под которым спортсмен падает вдоль сонма ангелов, приставленных к крещению, спускается на канате вместе со своей закусочной доской, на которой он приготовлен. Через три минуты его светоч померкнет, и буря задует его, он остынет, звезда среди звёзд. А потом явится Голубь и склюёт его. Или будет как с Анке Хубер! Да, эти спортсмены с их искажёнными, будто в плаче, молодыми лицами, особенно старшие, у которых давно кончилась любовь для других! Они решительно вырываются из объятий этих других, ведь у них уже есть дети и даже внуки, а всё равно они по-детски топают ногами по склону воскресенья, впряжённые в эту тягу, поскольку даже ЧУЖИЕ учатся ходить в походы.