Руки двух мёртвых братьев метнули Эдгара, как молнию, и он падает в свайное строение танцпола, его доска на роликах ускользнула от него, встала и села на мель среди брошенных бумажных стаканчиков, тарелочек и баночек от колы. Любимая доска тотчас же попадает в окружение двух человеческих отбросов, которые хотели непременно здесь продолжиться, но толком не знают как. Недавно один скай-сёрфер свалился на голову женщине, которая умерла раньше, чем смогла найти выход из этого неожиданного Моря Желания (когда-нибудь свалиться с неба, как звезда!). Но отбросы и смерть — наши собственные, они всегда с нами, куда бы мы ни подались по грязной вонючей воде, гонимые к тому туннелю (разрушенная оболочка нашего бывшего дома), в котором сегодня грохочет метро.
Два егерских сына уже прошли путь от родного к уродному и теперь могут показать дорогу Эдгару. Культи их рук без боязни обшаривают его спорткостюм: какая досада, что не за что зацепиться! Где Эдгар берёт своё начало, чтобы приставить туда лом? Где исток, белёсое облачко влаги, к которому можно приставить уста? Вернись, я всё прощу! Братки из горной поросли бросают хрипящего спортсмена навзничь и садятся на его сучащие ноги, оставив его туловище свисать с дощатого пола, голову тоже, и волосы на ней встали дыбом, вместе с тем касаясь памяти почвы. Рот Эдгара раскрылся и кричит, а далеко в гостинице рассыпается барабанной дробью еда по тарелкам, специально выведенная бескосточковая, бесплодная дочь по имени Карин Френцель сидит мешком на стуле рядом с матерью и подтирает хлебом свою тарелку, как будто хочет исчезнуть в зеркальной плоскости. Но видеть не может своё зеркальное отражение ни в ней, ни в полированном лезвии ножа. Может, она уже сама не своя? Почему зал вдруг стал ломиться от людей? Откуда этот гнилостный запах, стегающий гостей порывами? Может, где-то заложили запасы, а они разложились? В конце концов и Эдгар остался с носом и теперь должен выйти из себя, поскольку в него запустили руку.
Лесные духи, неудавшиеся егеря, пощёлкивают длинными ногтями по влитому пластику штанов — холму, который можно одолеть разве что с когтями-кошками или с азотной кислотой. Острые, ороговевшие когти портят материю — она хоть и ноская, но не такая прочная. Два трупа активно пробовали свои последние зубы на межеумочной силе, полуночном шве между блоками тела, в которых реактивные ступени взрывались одна за другой, но всё ещё прочно держались при Эдгаре. Зубы падали, но шов взрезали как бритвой, поскольку это живое мясо шло им навстречу, — ого, какое предупредительное мясо! Такого у нас и в земле не встречалось давно, там наше мясо готовно приготовлено для всех этих подземных человечков, личинок, червячков. Шов вспорот, и Эдгар вырывается наружу. От него откушены небольшие кусочки. Несколько тактов народной музыки, оцталерские духачи бьются губами и зубами о людей, а те полагают, что пропускают в это время что-то более интересное, может, циллертальских «Охотников за юбками» (что касается меня лично, так это величайшее разочарование, с тех пор как я стала поклонницей Rapid Wien — что мне, пораженке, делать в «Спортстудии», ведь передача всё-таки должна быть весёлой), и постоянный спутник Эдгара, который держится его и за которого Эдгар тоже часто держался, сейчас начисто обгладывается. Лучшие куски братья рвут друг у друга изо рта. Рвота не уменьшает их аппетит. Открывается проход, через который терпеливо уходят мёртвые, хотя лавочку хоть временно надо бы закрывать; Эдгар пытается взмахнуть руками, чтобы укрыться ими, как тенистая тропинка под деревьями, но руки бессильны, перегруженные старым честолюбием, перекрытые тщетной мечтой о выгодном свете, которая однажды чуть не довела его до муниципального совета. Злая дружба водит руками и членами егерских мальчишек. Что им отпасовали такое, чего они не смогли отыграть боковому игроку? Тяжёлый кус мяса, пустое брюхо, повсюду кишки, две руки, с которых капает на землю кровь, этот пассивный, специфический вес, который был им положен на вежливо подставленные блюда ладоней. А дальше беспечно синеет окутанный дымкой туннель; его охраняют ляжки, словно проходимцы, которым нечего делать. Половая кость у Эдгара повисла, словно сломанная ветка, прямо в раскрытые рты претендентов в лесники, которые вцепляются в неё с двух сторон. У этих шалопаев есть свои обязанности! А они что делают вместо этого? Делают привал на опушке. Они высекают небесный огонь из рваных лоскутных штанов. Сверху, из глыб обомшелого входа в туннель, на них капает сок, они небрежно стирают его рукавом. Полотно палатки хлопает на ветру, словно крыльями птица. Три имени названы. Эдгар больше не может выносить своё тело, хотя носил его не так долго. Он весь раскрыт, верхняя часть его верхней одежды на средней разделительной полосе прерывиста до самого выреза, где выглядывает тело. Детородный орган возвращается домой, где он один в темноте, как мёртвый, растёт быльём. Он злобно огрызается на всё, что пытается принять его сторону. Разве что та красивая женщина, у которой волосы стекают от макушки ещё долго после того, как мы уже отвернулись от неё. И теперь плоть Эдгара открыта со всех сторон и намечена к изъятию, поскольку растянулась на зыбкой почве. И тут же алчные зубы двух сомёртвых вонзаются в Эдгарову добычу червей и муравьев, зубы двух странников, потерявших дорогу и в панике объедающих всё, чтобы расчистить себе новый путь, на котором им опять не будет хватать зла на своих товарищей. Что же случилось с нашим спутником? Недоглядел? Чего там ему преподнесли на доске? Нагой и растянувшийся, он свисаете пола на деревянных сваях. Мякоть Эдгара используется как божья пашня, в которую лопаты зарываются по локоть, впеваются до нижнего основного тона суглинка. Бог городил этот огород, но мёртвые всё порядком перепутали. Спуск, оказавшийся тесноватым, ведёт в Эдгара Гштранца, в тёмные слова, которые надо говорить привратно. Распутье раскололи колуном, раскроенные половинки развалились, и целиком изменённое существо восстало голышом из мастерской раскройки брюк. Оно звалось когда-то Эдгаром, но это больше не Эдгар. Так зовут — напрасно — иных, которые ушли и не вернулись.
Легко, на ходу, разоблачается путник, который наконец сбрасывает свой реквизит — пару тачек, что защищают его от земли. Свой член он пускает в свободное пользование, чтобы его изображали на стенах наряду с прочей рекламой «Спорта и бильда». Это было неотвратимо, чтобы земля, в конце концов, забрала его себе, пусть каждый отправляется к своему производителю — Филипсу, Грундигу, Сони, — ибо материальное передаётся банку, где оно вкалывает, но всё равно будет вырублено до уровня, когда его счёт одновременно и есть и нет или меньше, чем нет, ибо он не рос вместе со своим хозяином. Да у своего и не бывает никакого хозяина. Но плотское и земное принадлежит земле. Эдгар покажется нам ещё не раз, но это не он.
СЛАВА ТЕБЕ в твоём благородстве, мать. Твоя концессионная мамархия всегда давала нам силу додумывать чужие страны до конца, при этом мы проскальзывали в их чрева, каждый что кукушка, которая выкидывает из гнезда другой женщины её детей, играючи преодолевает тысячи километров, чтобы эти гигантские, вымощенные мёртвыми расстояния присвоить себе. Только поэтому мы остаёмся вечными детьми и можем соваться куда хотим. У нас слов не хватает, чтобы назвать всю нашу добычу.