Родители радостно обступают своего якобы целого и невредимого ребёнка, чтобы тут же снова запрячь для своих целей: врач или адвокат. Как зачервоточивший кусок древесины, маленький неуч идёт в русло своего ложа, которое родители прорыли ему рядом со своим диваном. Мать осведомляется, можно ли и ей вырвать своё сердце и преподнести ребёнку на тарелке, а на гарнир есть спагетти. Он не хочет? Тогда есть ещё яичница-болтунья на выбор, который так ценит вся семья. Мать с отчаянием отмечает, что её стряпня отвергнута. Ребёнок, кажется, не чувствует себя обязанным давать какие-либо объяснения, неужели он был в Макдоналдсе и ел там картошку фри с руки из дарохранительницы, от людей, которые носят весёлые шляпки и которым недолго обнажить себя до самого их атомного ядра в сокровенной глубине души, как это делают родители, ища козырь, которым они могли бы уязвить ребёнка? Неужели сын, на мгновение сорвавшись с поводка семьи и истории, подсел на цепь гамбургеров? Маленький нормированный и формированный европеец, которого будут пичкать проштампованной едой, пока протеины не полезут из его полового отверстия. Маленький св. Франциск. Не заблудился ли ребёнок в ковчеге и не принял ли крещение не в том отсеке во время потопа в бассейне «Дианабад»? Сын только улыбался в ответ на все вопросы, будто произнося «Чи-избургер», и ни за что не хотел разгласить, что произошло, разве что получит игрушечную автогоночную трассу, о которой давно мечтал.
Разом это местечко Христос будто крышкой прикрыл. Движения родителей замедляются, что-то перешёптывается поверх нас, ни о чём не подозревающих, и гигантское волосяное плетение от миллионов мёртвых, иные из которых были и хороши собой, как в сказке о заколдованной уснувшей принцессе, стало опускаться по стенам, вязаная лестница, вслед за которой могли приковылять и прежние владельцы этих стен — смущённо, потому что в них вломились, как с неба свалившись, в сапогах и с хлыстами. А снаружи ничего не заметно, тишь да гладь. Женщину пугает внешний вид её супруга. Будто тьма обрушилась, она вдруг стала видеть лишь смутные его очертания. Снаружи за дверью кто-то радостно скачет, надеясь как-то выделиться. Потом тишина, из которой выпрыгивают хищные ротики, будто хотят поучаствовать в домашней беседе. Но это всего лишь «Золотые горлышки», которые бьют из телевизора своими шлягерами, огоньки, которые хотят в контактной передаче заключить между собой знакомство; сейчас они показывают, какими огневыми они могут быть, когда вынуждены производить на нас впечатление через телевизор. Ведущий освобождает своих кандидатов и кандидаток от всяких переговоров, потому что хочет говорить один. Он даёт им лестные задания — единственно для того, чтобы они могли профилировать себя как члены благородного общественного круга, которые добровольно оставляют других в покое. Семья заинтересованно смотрит, хотя вряд ли ещё что-то видит, эти Трое, в конце концов, уже нашли друг друга, им уже не надо больше в сказочной свадьбе взбивать друг друга в пену, как бы им этого ни хотелось, хотя бы из-за красивого платья, которое потом будет оставлено им в подарок; O.K., игра идёт на жизнь или деньги (другим не приходилось ставить себя перед таким выбором, темнота — вот всё, что их ждало, глупое ты немецкое телевидение, что ты наделало, ты вложило в людей свой залог, как муха откладывает яйца, ну да, в тебе-то хотя бы тепло и светло, а тут уже лопается кожа, поскольку на поверхность поднимаются, подобно ангелам, личинки и личики, ведущий передачи уже совсем окрылён успехом!). Телевидение отмеряет всем нам время, мы попали в его путы, потому-то наши планы такие злые и уродливые, что мы, отяжелев от навеянного нам золотого сна, не видим, что творится у нас под носом.
Там, в углу, стекает вниз эта тёмная жидкость, которую родители мальчика, однако, не видят, потому что таращатся в ящик для дураков. Кажется, что-то торопится вниз, чтобы добраться до безопасного места на полу. При этом присутствуют два зрителя плюс их произведение. Малец — единственный участник на поле телевизионной игры, который смотрит не на экран, где видимость подкрадывается к людям ощупью, с кнопки на кнопку, чтобы они забыли про свои обязанности и сдались без сопротивления, в удобной ручной упаковке. У ребёнка совершенно тёмные глаза без зрачков, он уставился ими на ручеёк, который быстро ширится, выбиваясь из темноты комнаты, тогда как на кухне рутинно ротирует посудомоечная машина, выщелачивая, вылущивая и выхолащивая красивый фарфор. Наконец-то отец, которому положено бдить за своими родными, что-то учуивает и против ветра, который напустил конферансье (наверное, он думает, что совсем один — там, где он этому предаётся!), настораживается и спрашивает, что это и где это, уж не у верхнего ли соседа ванна дала течь. Тот и без того считает, что ему позволено срать нам на голову Отец устремляется с дивана, который недавно заново обили. Вот он входит в поток. Но и там, в тени, назревает какая-то течь, будто кто-то пролил там своё молоко. Палец отца, которым он туда сунулся, становится красным. И тут эти волосы! — которые в первую голову отвечают за нашу красоту, почему мы и должны правильно выбирать шампунь и ополаскиватель. С потолка комнаты стекает кровь с волосами, щупальца принципиально иного существования. Впечатление — сильное. Ого, человеческая масса, которая вместе с тем взрывает всякий человеческий масс-штаб, хлынула в эту телевизионную комнату и медленно, но верно выходит из берегов. Кто бы мог подумать: то, что происходит на экране с верхушкой наших братьев, может произойти и с нами, и даже может пробиться на экран! Событие пока что держится и придерживается меры (умеренность в установлении меры. Подлинность — мера всему), но уровень на нашей водомерной рейке ползёт к катастрофическим делениям. Отец влагает персты (неверующий, как десять апостолов, которые знали Иисуса лично и не могли себе представить, что он станет таким знаменитым) в стену, но уже нетвёрдо стоит на ногах. Волосы падают с потолка уже повсюду, будто сено мечут в сарай, и здесь его надо подбирать вилами, поскольку это субсидированный отечественный продукт, который сопутствует нашим мыслям и всё прибывает: ведь волосы коренятся близко к мозгу и наверняка нахватались тайн, которые потом разнесли по свету дамы и господа в штирийских национальных костюмах или весёлых суконных шинелях. К тому же люди теперь беззастенчиво сводят знакомство с пуговицами из человеческого рога, так точно, и одежда отчётливо говорит по-немецки, и она нещадно бьёт, когда говорит с нами цветочками своих галстуков. Теледиктор и его чёрная дама должны ведь диктовать нам, что делать и что смотреть. Их слова отполированы скребком. Эти люди не держатся подолгу и предназначены для скорого употребления, они всегда в наличии и восполнимы.
Мать вскакивает, пастушка, у неё у самой волосы встали дыбом, подбегает к отцу, поскольку вторая мысль матери — защитить своего косудёнка, однако толстая коса Гретхен, которой мёртвая женщина когда-то напрасно пыталась замаскироваться, прибегая и к костяной ручке зонта, и к защитному приёму, каким владеют все Гретели в наших местах, эта коса теперь сброшена якорем матери на голову — момент, я вижу, мать зашаталась и рухнула! Как же тяжела нам история нашей родины, если мы норовим торговаться даже сами с собой! Отпускники из-за границы отворачиваются и покрывают головы, — как они могут снять с нас мерку и брать пример, если мы сами постоянно срываем все свои меры? Они даже не хотят произносить наши священные имена, и так и надо, поскольку мы ведь сами себе боги. У нас нет точек соприкосновения, чтобы с нами мог связаться каждый, кто захочет. Кровь бурлит и завивается всё более тугими белокурыми жгутами, которые в огне чернеют, так, готово, теперь пора: весь народ Авраама сбрасывает свой волосяной покров, Красное море, которое второй раз уже не расступится, поскольку слишком многие пытались выхлебать его большими костяными кружками, старый местный обычай таков, что после того, как соседи в пивной потягаются между собой на пальцах, они могут говорить друг другу ТЫ. Пиво при этом тоже пенится, оно ещё только наполовину вылилось из бутылки, а тут уже такое! Вообще, телевидение могло бы давно предотвратить эти ужасные злодеяния, потому что мы могли бы наблюдать самих себя в перекрестье прицела. Мать вслепую ощупывает лежащего в постели сына, и вдруг оказывается, что он вдвое больше её самой. Мать, выпучив глаза, смотрит на него всё своё последнее мгновение — должно быть, это конец сотворенного мира; где её муж, жопа, который всё это натворил? Но он сам лежит, поверженный, словно пожертвованный, на полу. Никакой отец («Мы оба вернёмся из шахты домой») не принёс бы богу в жертву своего сына, потому что никакой бог не потребовал бы этого от него. Но МЫ это сделали! Мать падает, и мать-отец разом принимают облик сына. Их участь не так печальна, ибо как раз началась телевизионная реклама, когда можно поднять голову с плахи в промежутке между двумя лобными местами вечернего сериала и дать на себя пописать. В основе этого рекламного телевидения лежит огонь невежества, который так и хочется потушить, чтобы мир наконец вернулся в Ничто, м-да, заблуждение: не оно носитель зла, но и впадать в него не надо уж так часто. А то ещё купишь, неровён час, не ту марку автомобиля.