Она вся всколыхнулась, вскочила и вылетела прочь из кухни.
Агриппина Григорьевна растерянно поглядела ей вслед.
Глава одиннадцатая. «Верить»
Нинка лежала в бабушкиной комнате, уткнувшись лицом в подушку. Агриппина Григорьевна чуть поколебалась, а потом слегка тронула её за плечо. Красное от слёз лицо резко дёрнулось, всхлипывания прекратились. Бабушка села на край кровати.
— Нинок, что произошло? Тебя обидел кто?
— Нет, — донеслось из подушки.
Агриппина Григорьевна вздохнула.
— Нин. Я же не хочу тебя обидеть, что ж ты пугаешься-то? Я ведь люблю тебя, Нин. И Сеньку люблю. И маму вашу. И отца вашего любила...
Она помолчала.
— Он хороший был человек, Нин.
Тут Нинка подскочила и заверещала:
— А что же тогда мама его, такого хорошего, не любила?! А? Почему сейчас она с каким-то дядькой, а не на его могиле?! Почему не с нами?! Она вообще хоть кого-нибудь любит?..
Она замолчала, выжидательно глядя на бабушку сверху вниз. Та схватилась за расшалившееся вдруг сердце.
— Да, — бросила она в пол. — Она любит и меня, и вас, и отчима. И отца вашего она тоже любила.
— Не верю! — вскричала Нинка и резко свалилась на кровать, так что Агриппина Григорьевна подпрыгнула. Внучка вновь укрыла лицо подушкой и опять зарыдала. Бабушка продолжала сидеть рядом. Вдруг её взгляд упал на Нинкино платье, липнущее к телу. Она ухватилась за его край и вскрикнула.
— Нинка! — Она рассерженно ткнула её в бок. — А ну поднимайся! Промокла насквозь и молчит!
Бабушка рывком подняла хнычущую Нинку и разом стянула с неё платье.
— Так и заболеть недолго, — добавила она уже мягче. — И бельё снимай. Сейчас другое принесу.
Она засеменила прочь. Нинка завернулась в одеяло и стала раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь хоть чуть-чуть согреться.
Бабушка вернулась спустя минуту. Нинка влезла в одежду, но по-прежнему стучала зубами от холода.
— Небось, уже простыла, — покачала головой Агриппина Григорьевна. — Пойдём, лечить тебя буду.
Она включила в кухне свет — уже стемнело — и стала заваривать чай.
— С мятой заварю, — сказала она. — Он успокаивает.
Нинка сидела на стуле, вжавшись подбородком в острые коленки, и грызла кончик косички.
Доделав чай, Агриппина Григорьевна повернулась к ней и поставила прямо перед носом широкую чашку, заполненную почти доверху. Нинка опустила ноги на пол и осторожно взяла напиток. Пахло чем-то терпким. Она отхлебнула.
— Фу-у, гадость, — поморщилась она и часто заморгала. На вкус жидкость напоминала сваренный вкрутую лист калины.
— Прям-таки уж и гадость? — лукаво улыбнулась бабушка. — Давай ещё.
Нинка нехотя взяла чай и сделала пару глотков.
— Ну что?
— Сейчас уже не так горько, — призналась Нинка. — Но всё-таки противно.
— Ну, давай третий раз. Авось, понравится.
Она послушно выпила. Внутри стало так тепло, будто большой тёплый кот улёгся там и мурлычет.
— Ну, хорошо?
— Хорошо, — кивнула Нинка.
Бабушка села рядом на стул и приобняла внучку.
— Так ты расскажешь мне, в чём дело, Нинок?
Нинка сжалась.
— А надо?
— Горе, делённое надвое, легче переносится, — улыбнулась Агриппина Григорьевна.
Девочка вздохнула.
— Саввка сказал, что я ему нравлюсь. — Она отстранилась, чтобы заглянуть бабушке в глаза, и, не увидев там и тени насмешки, продолжила. — А мне... стало не по себе. Тут столько всего навалилось: и смерть папы, — она едва заметно вздрогнула, — и мамино замужество, отчим этот, а потом... слова мамы, что папа не заслуживает соболезнований. — Нинка сжала тонкие губы и сцепила руки в замок. — А тут ещё и это. Честно, я бы, наверное, справилась, — она смотрела в пол, — если бы не всё сразу. И это... это признание ударило сильнее всего.
Она посмотрела на бабушку — понимает ли она её? — и, встретив задумчивый взгляд, продолжила.
— Мне, наверное, хотелось бы получить такое признание от мамы, а не от Саввки. — Нинка тихонько всхлипнула. Слёзы опять подступили к горлу, как деревянные солдатики, окружающие город. Говорить стало труднее. — А она... она... — Нинка протяжно выдохнула, не давая себе заплакать.
— Она не проявляет своей любви, — грустно закончила за неё Агриппина Григорьевна, качнув головой.
Она кивнула. По щекам заструились ручейки. Она закрыла лицо руками, бабушка крепче обняла её, прижав к своей груди.
— Почему? — шептала Нинка. — Почему?!
Агриппина Григорьевна вздохнула. «Бедная девочка моя...» — пробормотала она едва слышно.
Так они и сидели, обнявшись. Нинка беззвучно плакала, а бабушка собирала её слёзы, словно драгоценные камни. Вскоре девочка успокоилась и аккуратно высвободилась из бабушкиных рук. Посмотрела горько, встала и скрылась у себя. Агриппина Григорьевна нашла в этом взгляде, тяжёлом и немощном, толику благодарности.