Нинка переполошилась. Птица? Стук повторился. Чуть успокоившееся сердце вновь начало скакать. Вдруг послышался едва различимый шёпот: «Нинка!» Та вздрогнула, но тут же дёрнула занавеску и чуть не вскрикнула. Лёня! Он махал ей рукой, приглашая выйти на улицу.
Нинка вскочила, напялила на пижаму платьице и, осторожно открыв окно, выскочила на мокрую от росы траву. Лёнька сразу же ухватил её за руку.
— Я думала, ты забыл, — выдохнула она.
Тот улыбнулся, помотал головой.
— Скажешь тоже, — фыркнул. — Пойдём, — и потянул её за собой. Она едва успела закрыть окно.
Мокрая трава доставала до щиколоток. Нинка дрожала. На Лёньке была олимпийка. Недолго думая, он отдал её Нинке. Она доставала той до колена. Девочка молча кивнула. Стало теплее.
Шли они недолго. Лёня часто ёжился от холода, и Нинка предлагала взять олимпийку назад. Он лишь отмахивался. Наконец они оказались у полянки возле речки, куда обычно ходили Сенька с Саввкой.
Над ними раскинул свой купол небесный волшебник. Они замерли, глядя на поблёскивание звёзд. Лёнька выудил из рюкзака — его Нинка заметила только сейчас — тонкий плед и расстелил на траве. Нинка села. Он достал ещё что-то — видимо, какой-то прибор. Телескоп, кажется. Расположил его, настроил, подозвал Нинку.
— Вот, гляди! — и уступил место ей. Та неловко подошла и стала смотреть. Лёнька сел и, откинувшись назад, довольно наблюдал за ней. Прошло какое-то время, Нинка вдруг подпрыгнула и вскрикнула:
— Планета! Видишь?
Лёня подошёл, глянул и обмер.
— И правда — планета... — удивлённо прошептал он.
— Это Сатурн, — робко вставила Нинка. — Мы его в школе изучали.
Лёня кивнул, отстранился от телескопа.
— Я ещё ни разу в жизни планет не видел, — растерянно проговорил он. — Чтобы так, вживую...
Ребята переглянулись. Нинка взяла его за руку.
— Я тоже, — заверила его она, и он улыбнулся.
Глава семнадцатая. «Мама приехала!»
Они сидели совсем близко, едва касаясь друг друга коленями и плечами, и оживлённо разговаривали. Лёнька рассказывал о том, что знал о планетах от отца, который, оказывается, иногда приезжал сюда и по ночам выискивал небесные тела.
— Ему это, конечно, незачем, — говорил Лёнька, — просто это ему нравится. Я пару раз с ним ходил. Это так круто! Только планеты нам ещё не попадались. Папа говорил, там у них график особый, он его рассчитывал, но безуспешно.
Он продолжал глядеть на звёзды — совсем по-детски, распахнув глаза, как щенок, которого хотят утопить.
— Поэтому ты думал, что и у звёзд свой график? — спросила Нинка.
— Ты помнишь? — поразился он и усмехнулся. — Да, я думал, звёзды — как планеты. — Лёнька перевёл взгляд на неё и спохватился: — Ты не замёрзла?
Та помотала головой.
— А ты? — поинтересовалась в ответ.
— Озяб чутка, — признался он.
— Пойдём домой?
— А ты хочешь?
— Не-а.
— Вот и я не хочу.
— Так ты же замёрз?
— И что? — добродушно фыркнул он. — Переживём.
Нинка повертела в руках василёк — нашла неподалёку — и произнесла тихо:
— Не заболей, пожалуйста.
Лёнька изумлённо поглядел на неё. Она о нём... заботится? Отвёл глаза и кивнул утвердительно:
— Хорошо.
Вернулись они за полночь. Нинка поспешно стянула Лёнькину олимпийку, неловко вручила ему, влезла в окно и уже из комнаты сказала:
— Лёнь, было здорово, спасибо. — И потупила взор.
— Не за что, — он пожал плечами, не спеша надевать олимпийку, и тепло улыбнулся.
Они простились. Нинка закрыла окно, проводила взглядом тёмную фигурку. И внезапно поняла, что влюбилась.
Сердце сперва радостно подпрыгнуло, а потом ухнуло — прямо вниз.
Она как мама: пытается скрыться от реальности. Она — как мама — предаёт отца.
Слёзы заскреблись где-то в животе, там, где пару мгновений назад порхало чувство, похожее на влюблённость, а потом забились, как бабочки, в горле, откуда уже вырывался первый всхлип.
Она как Саввка: стояла, мямлила что-то, смотрела неуверенно... Откуда в ней это? Как этот червь смог прогрызть её, точно яблоко?
Нинка затрепетала, задёргалась, пряча своё чувство, держа его на руках, словно мёртвую, с оторванными крыльями, бабочку. Она не хочет быть ни мамой, ни Саввкой. Она хочет быть собой.
Но быть собой — неправильно. Если быть собой значит забыть папу, она не будет. Если для этого придётся отказаться от себя — она откажется. Она забудет тропу под названием «влюблённость», посеет там плевелы, чтобы всё заросло, и не будет. Не будет никогда вспоминать, что когда-то пыталась по ней пройти.