Она не должна быть, как мама. Она не должна предавать.
...Нинка качалась из стороны в сторону, прижав руки к груди, будто успокаивая малого ребёнка. И это было почти правдой. Она успокаивала себя и ту маленькую бабочку, что уже успела родиться в её сердце.
***
Следующие несколько дней Нинка боролась: с собой и тем чувством, которое заставляло вспыхивать, подобно спичке, от каждого Лёниного взгляда. Не то чтобы он смотрел на неё часто или как-то особенно — скорее, просто обыкновенно, — однако этого было достаточно. Лёня замечал, что она мнётся, подолгу обдумывает ответ, держится немного в стороне и главное — редко смеётся. Растянет губы в лёгкой улыбочке, и всё. Он решил, что она стала его стесняться. А она просто не разрешала себе веселиться. Она думала, это непозволительно. И по ночам плакала, потому что не получалось.
Сенька всё видел. Он знал и немножечко, кажется, понимал. А он ведь говорил ей! Нельзя было пускать всё на самотёк. Теперь она плачет. Из-за Лёньки! И продолжает с ним гулять. И хотя Сенька не ведал, что такое влюблённость, он догадывался, что так быть не должно. Однако ж молчал.
Одним безрадостным (по мнению Нинки) утром Сенька решился заговорить. За завтраком Нинка листала книжку (ей всего лишь хотелось занять мысли и руки) и зевала. Глаза были красные, и она то и дело ходила умываться и долго тёрла лицо полотенцем: ей не хотелось, чтобы хоть кто-то знал о её беде. Однако ж Сенька знал.
— Нин, — начал он серьёзно, поглядев сестре в глаза.
Та отвлеклась ненадолго, бросила на него хмурый взгляд и опять уткнулась в книгу.
— Не надо ничего говорить, — предупредила она грозно. А ведь с самой смерти папы не была такой злой.
— Нин. — Он сел поближе, Нинка громко выдохнула, борясь с раздражением. — Не делай так, пожалуйста, так ты на маму похожа, — испуганно пропищал он.
Это подействовало. Она тут же приняла спокойный вид: быть похожей на мать ей, видимо, очень не хотелось.
— Ты про слёзы? — быстро шепнула она, уводя глаза в сторону. Брат поспешно кивнул. — Тогда пошли.
Нинка захлопнула книгу. Подала ему руку — совсем как до Лёньки, — и они отправились в сад, где бабушка их точно не подслушает.
— Это из-за Лёньки? — спросил Сенька тихо и получил в ответ, как пощёчину:
— Нет. Это из-за меня.
Он нахмурился, всем своим видом давая знать, что не понимает и ждёт объяснений. Нинка вздохнула, поправила волосы.
— Я влюбилась.
Он подпрыгнул, готовясь ликовать, — всё-таки он был прав! — но осознав, что это отнюдь не хорошая новость, сел обратно.
— А мне нельзя, понимаешь? Так я предаю папу.
Она закусила губу — чтобы не расплакаться.
— Как мама? — обронил он. Она кивнула.
— И я не могу с этим справиться. Я давлю, давлю эту бабочку, а она всё не умирает. — Из глаза выпрыгнула слезинка-предательница.
Сенька вспомнил, как Саввка говорил: «Влюблённость — это когда летать хочется».
— А может, — неуверенно проговорил он, — её надо не давить, а отпустить?
Нинка замерла. Эта мысль не приходила ей в голову. А вдруг получится?
— Только как? — развела она руками. — Она ведь ненастоящая.
Брат всерьёз задумался.
— Не волнуйся, я найду решение, — храбро заверил он её.
Нинка лишь улыбнулась в ответ.
***
Вечером Нинка с Лёней вновь гуляли. Сидели на берегу, болтали ногами. Нинка пыталась быть естественной — а то Лёня на неё как-то странно поглядывает — и в то же время мысленно топтала бабочку в душе. У той обрывались крылья, она плакала (Нинка упорно игнорировала тот факт, что бабочки не умеют плакать), умирала и вскоре вновь возрождалась. Точно такого же результата можно было добиться, заливая огонь маслом. Мисс Синие Крылья, как Нинка прозвала это чувство, эту бабочку, всё увеличивалась и увеличивалась и неожиданно заполнила всю грудную клетку. Она уже мешала дышать — давить её не получалось. Она сама могла бы раздавить Нинку — если бы не находилась внутри неё.
Нинка теряла терпение и злилась. Она проигрывала. И проигрывала не кому-то, а самой себе. И это было самое обидное.
Она по-прежнему играла с Протоном. Лёня заметил, что только кот может поднять ей настроение, и как можно чаще брал его с собой. Внутренняя борьба Нинки не укрылась от его глаз, и он решил поговорить об этом.
— У тебя что-то стряслось? — спросил он, и камешек полетел в реку.