— Прости, — просипев, выдавила Нинка. Лёнька отшатнулся, схватился за стену и прижался к ней спиной. Ужас читался в его раскрытом рте и распахнутых глазах. «Это предательство», — гадко шепнул Нинке внутренний голос.
— Прости, — повторила она, зная, что эту дыру — могилу — в его душе уже не залатать.
Нет, это не её лишили кота. Это она лишила Лёньку товарища.
Они стояли очень долго — целую вечность, — пока не затекли ноги. Нинка не смотрела на Лёню, но чувствовала, как по его щекам катятся слёзы. «Твоей, кстати, милостью», — сказала она мысленно и сжалась.
Было неуютно, страшно, холодно, хотя вечер был тёплым. Они молчали. Наконец Лёня, задержав дыхание — Нинка слышала долгий вдох, — сказал:
— Его нужно похоронить.
Она закивала — часто, бездумно. Если бы её голос имел такую частоту, все бы просто оглохли.
Он отлип от стены. В несколько шагов, покачиваясь, приблизился к ней, взял Протона на руки... и беззвучно, горько взвыл.
***
Нинка не помнила, когда Лёня успел обуться и добыть лопату. Она словно опять выпала из реальности, как клубника из переполненной корзинки, а очнулась только сейчас, когда они шли куда-то. Нинка огляделась: по бокам от них виднелось подсолнуховое поле. Поле, по которому совсем недавно — недели две назад — скакал Протон.
— Дома закапывать нельзя. Бабушка найдёт, — пустым голосом пояснил Лёня, как будто он тоже только ожил.
Нинка кивнула, не в силах говорить. Да и что тут можно было сказать? Они оба сейчас пусты, точно опорожнённые стаканы. Не люди — оболочки. «Смерть делает людей пустыми, — подумала Нинка. — И не только их собственная», — мысленно добавила она.
Через какое-то время они, наконец, пришли. Пока Лёня копал яму, Нинка собирала цветы. Васильки, ромашки, лютики, маргаритки... Нашла даже мак. Когда она подошла, Лёня уже закончил. Нинка положила на бугорок цветы и смахнула слезу. Лёня держался отрешённо, но она видела, как ему плохо, и сама старалась не плакать.
***
Пока они шли обратно, луна светила им в спины, гнала прочь — прочь от неё, от ночи, от злосчастного места. Однако они не поддавались — двигались медленно, смиренно ожидая момента, когда смертельная тоска засохнет, отлипнет, отпадёт от их сердец и раскрошится на мелкие-мелкие кусочки. Но она не хотела затвердевать — она облепила их со всех сторон, просочилась сквозь кожу, попала в лёгкие, мешая дышать. Нинка закашлялась, подавилась слезами, сжала руки и — первая — заторопилась. Она ухватила Лёню за рукав, потянула за собой. Он коснулся её руки — обжигающе-ледяной — и чуть не отпрыгнул, хотя у самого была такая же.
Они сперва просто ускорились, затем перешли на бег. Добежали, рухнули на траву, всплакнули и ввалились в комнату через окно. Сидели рядышком, молчали и отогревались. Только сердца их было уже не отогреть. Оба тряслись от внутреннего холода, заполонившего их клетки, эти пустые стаканы. Они больше не могли чувствовать, потому что вырвали у них душу и в клочья разодрали прямо у них на глазах. Точнее — у Нинки.
Она опустилась на кровать, легла, сжавшись в клубочек. И уснула. Лёня накрыл её одеялом. Он и сам бы лёг, вот только сна ни в одном глазу. Потом всё-таки решился: улёгся на полу. И произнёс — тихо-тихо, но всё-таки отчётливо:
— Доброй ночи. Пусть нам снятся хорошие сны.
Но ещё полночи не мог сомкнуть глаз, переживая всё случившееся сегодня снова и снова.
***
Утром Нинка, пока Лёня ещё спал, исчезла. Скорбь по отцу вновь напомнила о себе: запульсировала в коже, в венах, отдавалась болью в голове. «Если бы папа был жив, этого бы не случилось», — вертелась, словно юла, мысль и, главное — не отпускала. Будто бы клещами сжала, связала верёвками. «Этого бы не случилось». Нинка остановилась. «А Лёнька? Он бы случился?» Помотала головой. «Нет. Лёньки бы тоже не было». И тут, словно незваный гость, постучалась другая мысль: «А что было бы?»
Перед взором вдруг возникла бабушка — не призрачная, настоящая. Неужели всю ночь здесь, у калитки, простояла?
— Мать звонила, — произнесла тихо, как только Нинка подошла. Та сразу решила: ей всё приснилось. На самом деле они с Сенькой только сбежали, Лёньку она знать не знает, и сейчас бабушка впустит их в дом и будет успокаивать... Только где Сенька-то?..
— Она разводится, — добавила Агриппина Григорьевна и вздохнула. — Сказала, что полюбила убийцу. — При этом слове она испуганно перекрестилась.
— Она... нас... заберёт? — с трудом выговорила Нинка и подняла на неё глаза. Бабушка покачала головой.
— Не сейчас. Потом, как Михаил съедет.
Михаил. Дядя Миша, Михаил Андреич, отчим, Мистер Ага... События прошедшего дня вновь всплыли в памяти. Нинка зажмурилась.