Всё резко померкло. Нинка не заметила, как судорожно провалилась в сон.
***
Открыв глаза, она увидела Лёньку — таким печальным он не был никогда. Но всё же, несмотря на печаль, он улыбался.
— Как ты? — спросил он, заметив, что она проснулась. — Сенька сказал мне, что ты болеешь.
— Это правда, — подтвердила она. — Мне плохо. Я виновата во всём, что случилось. Ты простишь меня, Лёнь?
Нинка уставилась на него своими маленькими глазёнками, из которых, точно рыбки из воды, выныривали слёзы.
— Ты не виновата, — сказал он тихо. — Я сам не подумал, что с ним может что-то случиться. Я повёл себя как дурак... Но мне не хотелось, чтобы ты скучала и грустила в городе, — он вздохнул. — А получилось наоборот... Мне, конечно, будет тяжело смириться с потерей. До сих пор бросает в дрожь. Не знаю, как расскажу родителям...
Он умолк. Нинка знала, что ей нельзя ничего ему советовать — теперь, — но всё же произнесла тихо:
— Скажи, что он убежал. Не нужно, чтобы они волновались.
Лёня поднял голову и улыбнулся. Так печально, что у Нинки встало сердце.
— Наверное, так и сделаю. Спасибо за поддержку, Нин. Спасибо. Знаешь, — он усмехнулся, — злой внутренний голос говорит мне, что всё произошло из-за тебя. Но я не верю. Я верю, что мы неслучайно повстречались. И знаешь, — он наклонился к ней, перейдя на шёпот, — я почти не жалею об этом.
Лёня улыбался и уходил, глядя ей прямо в глаза, а она натянуто улыбалась ему вслед и думала, что он, наверное, уже никогда не сможет быть счастливым.
Глава двадцать четвёртая. «Скажи мне, мама...»
Через неделю приехала мама. Нинка к тому времени уже отошла, но бродила по двору с по-прежнему отсутствующим видом. Они с Лёней виделись несколько раз — только вот общаться весело и непринуждённо — как раньше — у них не выходило. Сенька дорисовал кота и подарил картинку Лёне. У того сжалось сердце, и он горячо поблагодарил мальчишку.
Мама приехала потерянная, нежная и какая-то хрупкая. Она еле-еле держалась на ногах. Казалось, подует ветерок — и она рассыпется, разобьётся, и её больше никто не соберёт. Она походила на воздушный шарик — потрёпанный, сдутый, грязный. Такой больше не захочется надувать.
Она упала на стул и прикрыла голову руками.
— Мама, — шептала мама, — мамочка, что мне делать? Как быть? Любая семья, любая жизнь, которую я строю, рушится от лёгкого прикосновения, случайного взгляда. И это всё: взгляды, прикосновения — моё. Я сама всё ломаю. Скажи мне, мама, скажи: что со мной не так?
Агриппина Григорьевна подсела к дочери и прижала к себе, как некогда Нинку.
— Бедная моя девочка... — наконец решилась произнести эти слова она. И сразу стало легко, стена упала, и мама смогла пересилить себя и всё-таки заплакать, как когда-то давно в детстве.
Мама плакала, бабушка её успокаивала, а Нинка стояла за дверью, прикрыв рот руками, и вслушивалась в звуки, доносящиеся из кухни, — непонятные, неразличимые, однако несущие в себе боль.
«Мама не плохая, — вдруг подумала Нинка. — Она просто несчастная».
Несчастная, несчастная, несчастная... Она просто бежала за счастьем, за этой птицей, но споткнулась и упала. Её нужно поднять. Ей нужно помочь встать.
Нинка отняла руки от лица и шагнула в кухню — смело, уверенно, уже не боясь быть отверженной. Она поможет маме: она поднимет её.
Бабушка что-то шептала, а мама внимала, кивая головой — часто-часто, как сама Нинка. Они не чужие друг другу, они — родные.
Мама подняла голову и заметила Нинку. Нинку, видевшую её слабость. И она лишь протянула руки — как будто моля: «Обними меня». Нинка поддалась зову и обняла мать. Она хотела говорить, шептать что-то важное, нужное, что-то, от чего должно было становиться теплее, спокойней. Но — не получалось, и она лишь хватала маму руками, будто боясь, что та вот-вот исчезнет.
— Мамочка, ты гналась за счастьем, — шепнула только один раз.
— Да, — ответила мама так же тихо. — Только это счастье всегда было у меня под боком.
Она подняла глаза: у двери стоял Сеня. Мама протянула руку и ему, и он мгновенно сорвался с места, приникнув к ней.
— Вы — моё счастье, — проговорила мама едва слышно.