И не пришлось искать их среди далёких неведомых варваров, ибо с самой его юности таковые широко расплодились в Риме.
Врач смотрел на склянку с кровью, представляя себя Александром в тот самый момент, когда тому поднесли тухлой воды посреди пустыни Гедросии. Великий царь окинул взглядом своих друзей, воинов, и воду вылил. А он, Алатрион, сможет так?
Сзади повеяло холодом.
– Да чтоб тебя... – пробормотал Алатрион, не оборачиваясь, – ещё не надоело?
Тишина.
– Мёдом что ли здесь намазано? – спросил врач, всё же обернувшись, – или ты, как собака, норовишь вернуться к своей блевотине?
"Вот уж сказал, так сказал. И кто это у нас тут блевотина?"
За спиной врача стояла призрачная, полупрозрачная человеческая фигура без лица.
Высокий, худой, череп лысый. И облачён в тогу. Голова – словно заготовка статуи. Резец ваятеля до неё ещё не добрался. И кожа бледная, будто действительно мрамор.
Иных примет нет.
А, хотя, в этот раз что-то новое. На голове будто венок проступал.
Алатрион усмехнулся.
– Аве, Цезарь, друг сердечный, – врач кивнул на табурет в углу, – ты проходи, давно заждались. Извини, кресла не предложу.
Призрак молчал и не двигался с места.
Алатрион поставил склянку с кровью на стол. Голова призрака чуть повернулась, будто он проследил движение врача. Интересно, чем? Глаз-то нет.
Алатрион сложил руки на груди.
Признак снова повернул голову к нему. Чуть склонил на бок, как делают собаки. Говорят, за великим Александром тоже такое водилось.
Может, ошибся? Не Гай Юлий это? А кто?
Алатрион готов был поклясться, что различает черты лица Цезаря. Воображение разыгралось?
Призрак повернул голову к склянке, а потом снова к врачу.
А, вот оно что. Вот, что нам сегодня интересно. А может, он и раньше того же хотел? Сегодня и верно, необычайно "разговорчив". В смысле – башкой бодро крутит.
– А не маловато будет? Уверен, что хватит?
Батюшки, он кивнул! Алатрион рассмеялся.
– Так ты и правда за мной бегаешь, чтобы поговорить? Сто лет прошло с лишним! И что, все эти жертвы, жрецы, храмы, образы, на которые раззорились твой внучатый племянничек и наследники его, не успокоили?
Призрак как-то странно дёрнулся и снова повернул голову в сторону склянки. Алатрион готов был поклясться, что тот в отчаянии. Разве можно так сказать про бесплотную тень?
Врач поднялся и с металлом в голосе произнёс:
– Нет! Ты мне категорически неинтересен, Гай Юлий! Проваливай.
Призрак отшатнулся и поднял руки, будто в мольбе. Не так ли он смотрел на Брута там, в курии Помпея?
Сейчас ведь на колени бухнется.
– Но за идею спасибо. Как-то не приходило в голову прежде.
Алатрион поставил на пол глиняную миску. Сойдёт за ямку в земле? Он сейчас чувствовал себя полнейшим дураком. А как же – "омыться в водах семи источников"? Молочай ещё нужен, кикеон, лавр, мандрагора. Или всё это чушь собачья?
Почивший четыре года назад стихоплёт из Бетики, воспевший битву при Фарсале, навыдумывал много занятного про некромантию, устроенную ведьмой Эрихто для Секста Помпея. Гемонида начинила труп легионера разными зельями, оживила его и тот прорицал сыну Помпея печальное будущее.
"Стихоплёт из Бетики" – поэт Марк Анней Лукан, написавший поэму "Фарсалия" о решающем сражении Цезаря и Помпея.Гемониды – фессалийские колдуньи. Фессалия "славилась" ведьмами.
Алатрион "Фарсалию" прочитал внимательно. А из того эпизода даже кое-что выписал. Но остался в уверенности, что написаны там глупости, а Лукан с гемонидами не знался. В "Одиссее" как-то проще было. Жертвенный баран, ямка в земле. А пафосные речи точно нужны?
– Там Катилина грозил, порвав, разметав свои цепи, – с выражением продекламировал Алатрион строки "Фарсалии", – с Марием дикие там ликовали нагие Цетеги.
"Там" – это в Аиде. Вот и проверим, грозен ли всё ещё сей покойник.
Алатрион, захваченный внезапным порывом, опрокинул склянку с кровью над чашей. Призрак упал на колени и накрыл голову тогой. Да, говорят, именно так Цезарь и умирал. Перестал сопротивляться, как увидел Брута. Может и врут.
– Луций Сергий Сил! Явись по моему зову!
Сплошная импровизация. Никаких жертв, зелий, курений, омовений и таинственных слов. И порченная кровь болезного бедняги. Н-да...
Врач провёл ладонью по лицу. Ему хотелось смеяться. Заржать громко, во весь голос, на всю улицу, чтобы соседи в ужасе повскакивали с постелей.