Один из них, тот, что моложе, двадцатилетний юноша, приходился Аррию внуком. Звали его пышно, чему поспособствовала череда славных предков — Тит Аврелий Фульв Бойоний Антонин. Или просто Антонин.
Второй постарше, ему тридцать или даже несколько больше. И имя попроще. Совсем не знаменитое.
Посетителем он был редким. С того дня, как юный Антонин надел мужскую тогу, заглянул в Лорий дважды. Этот визит — третий.
Весьма образованный и учтивый молодой человек. Исключительно благочестивый и добродетельный. Аррий горячо способствовал его беседам с внуком и с удовольствием отмечал, что они крайне полезны.
Антонин рано осиротел и был воспитан обоими дедами. Аврелии Фульвы возвысились в Нарбоннской Галлии при Флавиях, но мальчик гораздо чаще проживал у Гнея Аррия в окрестностях Рима. Сейчас, когда юноша уже на пороге Пути Чести — это гораздо удобнее.
Плебейский род Арриев куда древнее, чем Аврелии, хотя звучало это имя не так уж и громко. К дням нынешним редко вспоминали, что первым из них, добившимся известности, был сулланец, претор Квинт Аррий, битый Спартаком.
Молодые люди приблизились.
— О чём вы беседовали, Луций? — спросил Аррий.
— О праве, — ответил вместо старшего товарища Антонин.
— Вот как? Интересно.
— Наш Тит уверен, что исключительно достойно добиться такого закона, дабы обвиняемые не рассматривались, как виновные до суда, — ответил Луций.
— Весьма похвально, — кивнул старик.
— Кроме того, необходимо смягчить пытки рабов и не применять к детям, — горячо добавил юноша.
— А это сомнительно, — возразил Аррий, — ты жил в саду, Тит, и ещё не видел многих малолетних зверьков.
Антонин поджал губы.
— Впрочем, и эта идея достойна всякого одобрения. А ещё о чём говорили?
— О христианах.
— Вот как?
— Луций негодует, описывая зверства Нерона. И я с ним совершенно согласен.
— Ты бы так не поступил? — спросил старик.
— Ни в коем случае! Более того, ты мне говорил, дед, что цезарь советовал Плинию наказывать христиан, лишь в том случае, когда они не отрекаются от своей беззаконной коллегии.
Гней Аррий с Секундом тоже активно переписывался, посылал ему свои стихи, и об их эпистолярной беседе с Траяном знал.
— А ты бы узаконил их коллегию?
— Да, — ответил Антонин.
— Но они замкнуты и не хотят иметь дел с властями, — возразил Луций.
— Боюсь, что власти в провинциях ленивы. Им проще давить. Но, ты рассказывал, дед, что число христиан со времён Нерона весьма возросло. То есть скармливать их львам — глупейшая идея.
— Я считаю, что принятие богов перегринов в прошлом было вполне оправдано и вознесло Рим на вершину власти в Ойкумене, — заметил старик, — однако, многое меняется и сейчас все эти восточные верования не лучшим образом воздействуют на мораль молодёжи.
— Я согласен, — ответил юноша.
Луций тоже кивнул.
— Никто не устраняет первопричин их появления и распространения. Христиане противостоят власти, а она гонит их, даже Наилучший Август. Стань я цезарем, гипотетически, разумеется, то приложил бы в первую очередь усилия для восстановления наших пошатнувшихся отеческих первооснов. Почему перегрины не приносят жертв Юпитеру, и ютятся по каменоломням?
— Похвальное устремление, — ответил Луций с явным удовольствием.
— И прекрасная беседа, — подытожил Аррий, — теперь, пожалуйста, оставь нас, Тит.
Антонин сдержанно кивнул и удалился.
— Как ты его находишь, Прим? — спросил Аррий
— Ты великолепно потрудился, старина, — улыбнулся Луций Ферон Прим, — сейчас я вас оставлю. Посмотрим, как пойдёт квестура Тита. Ты уже подумал о его женитьбе?
— Поглядываю на Галерию Фаустину, — ответил старик.
— Старшую?
— Да.
— Я присмотрюсь, — пообещал Луций, — за сим — прощай.
— Мы больше не увидимся? — мрачно спросил Аррий.
— Как знать, — ответил Луций.
Он вдруг покосился в сторону и будто невпопад пробормотал:
— Смотри-ка… И Психопомп нарисовался.
Он ощущал, как мириады тончайших и невидимых смертным нитей сгустились, образуя некую плотность.
— Решили сами поиграть… Но как-то по мелочи. Без огонька. И какие нетерпеливые. А я о них забочусь.
Он оскалился.
— Значит, вам не нравится водитель караванов…
Аррий на его речь никак не отреагировал, будто вообще не слышал. Старик спросил о своём: