Публий крепко зажмурился, а когда открыл глаза — не было вокруг ни странного моря, ни призраков. Он сидел в той самой экседре, в библиотеке. Один-одинёшенек. Ферона и след простыл. Будто и не было никогда.
«Просто сон».
— Радуйся, Публий.
Он вздрогнул, повернулся на голос. Женский, мелодичный, приятный.
Это была она. Так женщина на ступенях.
— Кто ты?
Он с трудом узнал свой голос.
— Имя имеет власть. Ты знаешь это?
— Мне ли не знать… — пробормотал Нигидий.
— Чего ты хочешь? — спросила она с улыбкой.
— Мне уже задавали этот вопрос, — прошептал он, едва слыша себя.
— Да. И я — твоё желание.
— Я не желал тебя.
Она приблизилась. Как, он даже не понял. Будто растворилась в воздухе и вновь обрела плоть спустя мгновение.
— Я — твой сон, Публий. Засыпай. Моё имя — Керастэ. Теперь мы всегда будем вместе. Ты и я. Навсегда.
Керастэ — рогатая змея.
Его веки медленно наливались свинцом. Он не мог встать, не чувствовал ног. Да и если бы не так, всё равно бы не встал — вся его воля скована незримыми, необъяснимыми путами.
Женщина улыбалась, обнажив зубы. Что-то происходило с ними. Что-то страшное. Клыки удлинялись и заострялись на глазах. Публий следил за этим бесстрастно, не в силах ни удивляться, ни пугаться.
Наконец, его глаза закрылись и почти сразу вслед за этим шею пронзила боль. Она длилась всего мгновение, а потом Нигидий почувствовал, как во всём теле закипела кровь. Стремительно начали холодеть пальцы, а голову будто сдавил тугой колпак.
Разверзлась бездна и Публий полетел куда-то вниз, но страха не было, ибо невыносимая тяжесть в груди стремительно растворялась, исчезала без следа.
И это было чудеснее близости с женщиной.
Глава I. Благополучный городок
Июльские календы в консульство Луция Лициния Суры и Квинта Сосия Сенециона, Филиппы, провинция Македония
1 июля 107 года н. э.
Полная луна балансировала на самом краю черепичной крыши. Казалось, грязный желтовато-розовый диск вот-вот упадëт. Да и право слово — сейчас он был бесконечно далëк от придуманного Сафо образа женщины на сияющей серебристой колеснице, что ведëт за собой звëзды. Тут скорее уместно предположить шутку вечно пьяного медника Порфирия. Не иначе тот вырезал из листа меди диск, отбил его коряво, неровно, да запустил с крыши. А значит, он сейчас грохнется на мостовую, переполошив засыпающий город. Взорвутся лаем собаки, брызнут во все стороны перепуганные коты, сбежится на шум ночная стража. И будет это весьма некстати.
Теплая летняя ночь, словно мягкое одеяло, окутала город, погружая его в сладкий сон. Меж пушистых ветвей сосен лилась монотонная песня цикад, вдохновлённая Аполлоном. На одну половину жителей города, что происходили от тасосских и македонских колонистов, она действовала умиротворяюще. А другую, потомков ветеранов Двадцать Восьмого легиона Марка Антония, неизменно раздражала. Так уж повелось — римляне трескотню цикад не любят, эллины же боготворят.
Метробия по части отношения к сим «певицам полей, живым лирам», как звал их поэт Анакреонт, нельзя было причислить ни к первым, ни ко вторым. Разум его обычно был постоянно занят вещами, кои он почитал куда более важными и возвышенными, нежели стрёкот крылышек каких-то там древесных букашек. А нынешней ночью ему стократ было не до них. Но вот почему-то именно сейчас песня цикад звучала в его голове громче хора в театре и заслоняла собой все прочие звуки, отгоняла любые мысли.
Метробий осторожно притворил дверь, огляделся по сторонам. Сердце его билось так часто, что он всерьёз опасался, как бы оно не проломило грудь.
То, что молодой человек сейчас совершал, противилось его естеству категорически. Иные домашние рабы бывают столь наглы, а положение своё числят неизменным до такой степени, что крадут хозяйское добро направо и налево, совершенно не опасаясь последствий. Однако Метробий с малолетства был воспитан в примерном послушании, к тому же с совсем юного возраста счастливо погрузился в мир книг, недоступный многим свободнорожденным. А в этом мире преобладали поучения и наставления премудрых мужей, что пеклись о нравственности подрастающего поколения. Обычно тщетно.
Потому кожаный цилиндрический футляр, который Метробий прижимал к груди, казался ему раскалённой железной крицей.
Луна всё же соскользнула с края крыши, но не упала, зацепилась за крашенное тёмной вайдой покрывало, что Нюкта-Ночь набросила за небосвод. Половина улицы уже утонула в чернильных сумерках, на другой ещё можно различить мостовую, но Метробий туда не пошёл. Ощупывая рукой стену, он осторожно пробирался в темноте. И рад бы быстрее идти, поскорее избавиться от жгущего руки футляра, да так скорее лоб расшибёшь.