— Ты… как здесь? Тебе нельзя.
— Ой, да ладно. Это матронам нельзя. Я пока рабыня, а рабов господа не замечают.
Пока рабыня? Что она имеет в виду?
— Ещё как замечают!
— Ой, не нуди! Вот, я тебе одежду принесла. Потом вот это наденешь. И вот это.
— Это что, гиматий? Почему он такой… вызывающий?
— Он просто яркий. Будешь самый красивый. Нельзя же на симпосион идти в обносках.
— Я нормально одеваюсь, — обиделся Луций.
Миррина слушать не стала и сложила на полку одежду. Всё-то у неё получалось всегда аккуратно.
— Тунику снимай, заберу стирать.
— Потом заберёшь, — Диоген покраснел. Ему показалось, что весь аподитерий только на них и смотрит.
Миррина фыркнула.
— И вот ещё тебе гребень. Обязательно причешись. Говорят, тонсор тут дерёт безбожно, лучше с ним не связывайся.
Тонсор — банный цирюльник.
— Дерёт? — пробормотал Луций.
— Во всех смыслах, — произнесла Миррина с таким серьёзным видом, что Диоген едва не рассмеялся, — хотя, я бы тебя подстригла. Давай помогу снять деревяшку.
— Я сам!
— Сам… — проворчала девушка, — неудобно же.
— Миррина, я каждый день сам снимаю и оде…
— Ой, не нуди! — перебила она его до умиления сердитым голосом, и таки расстегнула ремни на искусственной руке.
После чего Диоген уже не выдержал и выпроводил её из раздевалки. Встал спиной ко входу и неловко стянул тунику через голову. Обернулся.
Дверь осталась приоткрыта и за ней виднелся любопытный глаз. Луций покраснел ещё больше. Глаз исчез. Послышались лёгкие удаляющиеся шаги.
— Если нагая со мною затеет борьбу за одежду, буду я рад сочинять целые тьмы «Илиад», — смущённо пробормотал Луций строки Валерия Катулла.
— Нынешние дамы терпеть не могут бань, где нет мужчин, — усмехнулся один из свидетелей их разговора.
Диоген возмущённо повернулся к нему, собираясь заявить, что Миррина не такова, но сказать ничего не успел, потому что сосед того мужчины, молодой человек, на вид ровесник Луция или несколько младше, выдал:
— Этим же женщинам жарко бывает и в тонкой накидке, нежность их жжёт и тонкий платок из шёлковой ткани.
Луций нахмурился и забыл всю свою отповедь. Это снова оказался один из тех насмешников, что он видел уже дважды.
— Ты, уважаемый, знаток Ювенала? Читал «Сатиры»?
— Кое-что, — уклончиво ответил тот.
— Но, должен бы знать, что сразу за этим строками становится ясно, кого осуждает Ювенал. Эта девушка не такова.
Его собеседник усмехнулся. Спросил:
— Ты ведь Диоген, грамматик Софроники?
— Верно. Раз уж знаешь меня, представься и ты.
— Моё имя Эвримах, — ответил молодой человек, — так вот, насчёт того, что там дальше следует. И твоей хозяйки, кстати…
— Она мне не хозяйка, — резко ответил Диоген, — я свободный человек и римский гражданин!
Эвримах едва заметно дёрнул щекой.
— Да, мы наслышаны.
«Мы?»
— Речь не о тебе, а о Софронике. Как там сказано? «Разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме, любящей силу, презревшей свой пол».
— Причём здесь это?
— А ты не знал? — усмехнулся Эвримах, — ни разу не видел, как Софроника уезжает по делам и копьё в свою повозку складывает? Меот как-то приносил ей подарок, так видел — она в перистиле с этим копьём упражнялась! И весьма недурно, Меот в этом деле понимает. Так вот, знаешь ли, каковы господа — таковы и рабы.
Диоген пропустил последние слова мимо ушей.
— Кто такой Меот?
— Раб Антиноя. Оставь его, он не стоит расспросов.
«Вот как? Значит, этот самый Антиной присылает Софронике подарки уже не в первый раз?»
Это заинтересовало Луция куда больше, нежели копьё.
— На дорогах может быть небезопасно, как одинокой вдове защитить себя, если дела требуют поездок?
— Кто же спорит. Но состоятельная вдова способна нанять внушительную охрану. А Софроника, как ты мог вчера убедиться, деньги взвешивает. Немногим в этом городе по средствам поставить трагедию, да ещё и не с одним-двумя актёрами, а с четырьмя. И хором!
Non numerat, sed ponderat pecuniam — «не считает, а взвешивает деньги», т. е. их очень много. При зарождении древнегреческого театра актер был один. Эсхил ввёл второго. Потом их стало больше, но часто всё равно меньше, чем персонажей в постановке. Играли они в масках сразу несколько ролей.
Диоген нахмурился. Его тоже поразили эти затраты, несопоставимые с известным ему источником дохода. Но сейчас следовало разобраться с этим неприятным насмешником. Луций уже собирался дать ему гневную отповедь, но тут в аподитерий вошёл Палемон.