— Хо, Диоген, и ты здесь? Радуйся.
Они поздоровались, а когда Луций снова повернулся к Эвримаху, тот уже ушёл.
Палемон быстро разделся и они вдвоём вошли в тепидарий. Здесь было тепло, теплее, чем на улице, и очень красиво. Стены расписаны деревьями, среди которых гуляли лани и перелетали птицы. Вдоль них стояли ложа, на некоторых рабы-массажисты мяли посетителей. В тёплом бассейне отдыхало несколько человек.
Палемон огляделся по сторонам. Луцию показалось, что он кого-то искал. Похоже, не нашёл и заявил:
— Пошли, погреемся. Здесь слишком прохладно.
Он потащил Луция в кальдарий. Помещение это было небольшое, не украшенное, не расписанное, что не удивительно — никакая роспись не выдержала бы жары и пара.
Диоген сжал зубы и начал пританцовывать — пол обжигал ступни. Под ним находился гипокауст — трубы для горячего воздуха от главной банной печи-профурнии. В кальдарии царил полумрак, освещался он жаровней, от которой было больше тепла, чем света.
Жарило тут неслабо. Диогена хватило ненадолго. Он уже порывался убежать, но Палемон удержал его, заговорив зубы. Обсудили они последние новости инсулы Афанасия, вчерашний праздник.
Ну как «обсудили» — Диоген отвечал односложно, ему даже дышать было тяжело, не то, что говорить. А здоровяку хоть бы что.
Потом Палемон натёрся маслом, и банщик-трактарор принялся скоблить его могучее тело стригилем, сгоняя грязь вместе с потом. Последовал его примеру и Луций. Зря что ли сюда пришёл?
Они вернулись в тепидарий.
— Хо! — воскликнул Палемон, — вот он где! В холодной прятался от меня, не иначе!
Палемон имеет в виду фригидарий, помещение с холодным бассейном.
Диоген увидел в воде Калвентия Басса. Тот вальяжно привалился к бортику бассейна, держа в руках чашу с вином. К нему, на удивление Луция, и подошёл Палемон, сел на бортик, свесив ноги в воду.
— Радуйся, иринарх, — сказал помощник доктора и представился.
— Наслышан, — кивнул Калвентий — всякого.
— Хорошего или плохого? — усмехнулся Палемон.
— Всякого. Раздражаешь ты Помпония, парень. Но, как мне тут шепнули — вчерашнее во многом твоих рук дело?
— По справедливости — не очень, — признал Палемон, — не так-то просто за три нундины создать бойцов из зелёных новичков. Я лишь отобрал тех, кто уже что-то из себя представляет.
— Стало быть, глаз намётан, — заметил Калвентий.
— Есть немного.
— Ясно. С какой целью завёл разговор?
— Дела в округе нехорошие творятся.
Калвентий прищурился.
— Это какие?
— А ты не слышал?
— Я, парень, на слух не жалуюсь. Род занятий, знаешь ли, обязывает. Но ты не ходи вокруг да около, сам ведь ко мне подсел.
— Говорят, в Фессалоникее свирепствуют какие-то неведомые твари. Убивают людей.
— Болтают, да, — кивнул Калвентий.
— Это не просто пустая болтовня зевак.
— Вот как? И ты точно знаешь, что там происходит?
— Точно не знаю, — покачал головой Палемон, — но хочу узнать, и, если слухи правдивы — помочь справиться с напастью.
— Каким образом? — практичный иринарх всегда хватался за главную мысль, откладывая второстепенные на потом. Осведомлённость Палемона, или иллюзия таковой, его изрядно встревожила, но то было именно второстепенное.
— По договору с Помпонием в моём распоряжении сейчас пять гладиаторов. Всех ты вчера видел. Парни неплохие, хотя и не выдающиеся. Но, уверяю тебя, они получше будут твоих вигилов.
Калвентий ответил не сразу. Этот здоровяк, помощник доктора, конечно, прав. «Бодрствующие», как воины, немногое из себя представляли. Повязать пьяного буяна в таберне им под силу. Но не более. В общем-то эти ночные стражи и пожарные — обычные лавочники, обыватели, коим Совет декурионов доплачивал за общественную службу. Однако для охраны Эгнатиевой дороги вдоль неё располагалось несколько постов стационариев, небольшие вексилляции из Первой Галльской вспомогательной когорты и Восьмой когорты римских граждан-добровольцев. Большая часть последней была расквартирована в Диррахии и Фессалоникее, а в Филиппах постоянно находилось около двадцати человек. Все они происходили из здешней округи или имели тут родственников. Их задачи — не пьяниц призывать к порядку, а ловить беглых рабов и гонять разбойников, буде появятся.