— Поразительно… Невероятно!
Он присел на корточки рядом с эмпусой, что так и стояла на четвереньках, и ныне явно находилась где-то вне ткани бытия.
— Вот это нежданный улов, дорогая! Ты не представляешь! Прогулка себя стократно оправдала! Подумать только — такая дыра и какое хранила сокровище… И ведь случайно… Бывают ли такие случайности?
Он встал.
— Пожалуй, это будет лучшее развлечение за последние… лет пять. А то и десять.
Эмпуса наклонила голову набок, как делают собаки, внимающие хозяину. Взгляд её при этом так и не стал вновь осмысленным.
— Пойдём. Нужно уходить.
Она не шевелилась.
Он легонько пнул её
— Очнись, дура! Уходим! Я не хочу оставлять за спиной ещё несколько трупов.
Упырица не без труда поднялась и шатающейся походкой пьяницы двинулась прочь. Вслед за ней растворилась во тьме и мужская фигура.
* * *
— Гостилий! Открывай!
— Кто там буянит? — недовольно проворчал пожилой дочерна загорелый раб-привратник, — подите к воронам, мерзавцы! Придумают же барабанить в такую рань…
Стук в дверь прекратился.
— Это ты, Эфиоп? Здесь Калвентий Басс. Отворяй скорее, да буди своего господина! И поживее! Дело тут безотлагательное!
— Какое ещё?
— Не твоего ума оно.
— Вот ещё, — фыркнул старик, — тогда и будить не стану. Вдруг оно выеденного яйца не стоит, кого потом господин накажет, что выспаться не дал? Он вчера с господином Фронтоном у почтенного Артемидора знатно погулял, сегодня отсыпаться изволит.
— Ах ты негодный раб! Получишь ты нынче палок, к саге не ходить! Открывай, да буди господина! Убийство у нас!
Эфиоп, услышав такое, поспешил дверь открыть и внутрь дома вошёл, вернее ворвался Луций Калвентий Басс, по-военному подтянутый совершенно седой пятидесятипятилетний ветеран, бывший центурион Одиннадцатого легиона, а ныне член совета декурионов в Филиппах, иринарх и жрец Геркулеса.
Советы декурионов в провинциальных городах совсем необязательно состояли из бывших военных, тем более служивших декурионами в коннице.Иринарх — «хранитель мира», глава охраны правопорядка в эллинистических городах Римской империи.
— Убийство, — повторил он привратнику, — пусть Гостилий поторопится.
Эфиоп засеменил в глубь дома, всё ещё ворча, что угораздило же какого-то дурня нелёгкая прижмуриться в такую рань, когда приличным людям полагается спать. К «приличным», разумеется, относилось большое начальство, ибо даже люди низкорожденные, но свободные давно уже встали и занялись делами, не особенно отставая от своих рабов.
Басс остался ожидать в атрии, куда некоторое время спустя выполз заспанный хозяин дома, Публий Гостилий Филадельф, мужчина тридцати семи лет, выглядевший несколько старше своего возраста из-за посеребрённых сединой висков и мешков под глазами. Он широко зевнул и лениво приветствовал декуриона.
— Что случилось, Луций?
— Убийство, — мрачно повторил декурион.
— И что? Пускай Инсумений разбирает.
Басс всплеснул руками.
— Да вы совсем стыд потеряли, мерзавцы! Был я у него, он меня к тебе послал!
— Это на каком основании? — сдвинул брови Гостилий, — а сам что?
— Скорбит телесно. Животом занемог. Видать, полдома засрал уже.
— А не врёт? Мы вчера одно и тоже с ним у Артемидора ели.
— Не знаю, я не проверял.
— Понятно, — вздохнул Гостилий, — у нас тут почтенным господам принято верить на слово.
— Публий, — недобро прищурился декурион, — если и ты сейчас будешь упираться, я всё расскажу Скаеве, он поднимет такой вой — не отмоешься потом. Оно тебе надо?
Филадельф вздохнул, повернулся к привратнику и грустно сказал:
— Свистни там на кухне. Пусть воды поднесут. Всё, что в спальне было я выпил уже.
Он повернулся к декуриону:
— Дай хоть позавтракать.
— Ты вчера плотно поужинал, — злобно прошипел тот, — даже чересчур. Пошли уже, началась твоя магистратура. Не того ли добивался, эдил Гостилий?
Филадельф снова вздохнул и крикнул в глубину дома:
— Эй, подайте тогу!
* * *
Дом Гостилия располагался неподалёку от театра, на первой террасе, которая возвышалась над Эгнатиевой дорогой, что рассекала Филиппы на две части с запада на восток. Эдил и декурион спустились по лестнице к дороге и некоторое время шли по ней. За квартал до форума Басс потащил Гостилия в южную часть города и вскоре они достигли перекрёстка, возле которого над распластанным на мостовой телом стояли трое вигилов, «бодрствующих» из ночной стражи, и толпилось десятка два зевак.