Кровь пьянила. Он осознал, наконец, как она вожделенна, какую она дарует мощь. Невероятную быстроту и силу.
Она утоляла нестерпимый голод и жажду. Сводила с ума. Он понял, насколько они все безумны — Падший, Керастэ.
Они поддались соблазну, от коего многие их собратья бежали. И кровь смертных наделила их таким могуществом, подобного которому не могли принести никакие другие жертвы.
Особенно, если кровь проливалась своя и добровольно.
Алатрион понял, что может взять всё это сам. Он с ужасом и восторгом смотрел, как спокойно под его пристальным взглядом режут себе вены Салмоней и его домочадцы.
Безграничная власть.
Но он слишком долго боялся и сопротивлялся, не желая ступать на этот путь. Никак не мог убить в себе останки человека.
«Они же дети».
Тёмная река урмиту. Тихая река плещет в ночи.
Этот плеск сводит с ума.
Но всё выходило куда лучше, чем он ожидал.
Мальчишки потом. Судьба преподнесла ему роскошный подарок — два взрослых ликантропа. О которых в приказе Госпожи ничего не говорилось. А значит — делай с ними, что хочешь.
Как долго он этого ждал…
Каждую ночь, нарезая круги вокруг их логова, он быстро выяснил, что это тоже сопливые щенки, несмотря на их возраст, силу и скорость. Они не чуяли его.
Ждать пришлось почти месяц. Ему не нужны были эти туши в человеческом облике. Только урмиту, бегущие меж мирами. Он опасался, что оборотни уедут из города, ведь они тоже явно искали мальчишек и не нашли. Но оба ликантропа остались. Видать, такова их судьба. И его.
— Добро пожаловать! — воскликнул Алатрион, созерцая две пары горящих глаз, — станцуем?
Если бы сейчас его видел кто-то из смертных, то для них врач просто бы исчез, а через мгновение возник подле Мокасока. Массивный оборотень покатился по крыше вниз и рухнул в перистиль. Алатрион прыгнул вслед за ним.
Страммила зарычал и встретился взглядом с Гермионой. Она сидела на корточках и скалилась, глядя исподлобья. Ликантроп бросился на неё, эмпуса взмыла в воздух и, перевернувшись, оказалась за его спиной. Он кувыркнулся через голову и взмахнул могучей лапой. Когти рассекли пустоту.
Гермиона двигалась стремительно, будто порхая, и опять очутилась позади оборотня, обхватила шею, сжала. Смертного она могла бы просто разорвать надвое, не напрягаясь, но Страммила вывернулся. Огромные зубы клацнули возле её лица. Она оскалилась в ответ, зашипела. И исчезла. Неведомая сила отшвырнула ликантропа, он покатился по крыше. Черепица рекой потекла вниз, в перистиль.
А там Мокасок и Алатрион бросали друг друга в стены, разбивая кирпичи в пыль, снося колонны по периметру перистиля.
Обитатели дома, насмерть перепуганные жутким рыком и грохотом, попрятались, забились под кровати.
Две тени сплелись в одну, кружились в хороводе под серебряным ликом богини Луны прямо в воде бассейна-имплювия. Несколько прекрасных статуй походя смахнули с постаментов, они раскололись на куски.
Мокасок не успевал. Его когти ни разу не пустили стриксу то, что там у него заменяет кровь. А неуловимая тень голыми руками вырвала ликантропу несколько кусков тёмно-рыжей шкуры с мясом. Алатрион безнаказанно рвал его или бил сомкнутыми пальцами, словно мечом, разил в грудь и живот. Мокасок уже сообразил, что кончится это для него плохо. Он еле успевал уворачиваться.
Две фигуры будто размазаны. Ни одну не выхватить взглядом — чёрный вихрь, тени над холодным зеркалом, отражавшим небесное серебро.
Вода бассейна плескала через край. Стрикс снова и снова швырял массивную тушу оборотня в имплювий, порождая фонтаны брызг.
Сверху продолжала сыпаться черепица, там кипела своя схватка.
Алатрион видел, что ликантроп устаёт. Сам он чувствовал себя прекрасно, но, захваченный азартом, не слышал Гермионы.
А вот ей приходилось туго. Страммила промахивался лишь поначалу, но вскоре смог встряхнуться и стал одолевать. Исполосованная когтями эмпуса отлетала от его мощных ударов, как пёрышко и вскоре вниз, в имплювий, скатилась сломанная хрипящая кукла.
И тогда Алатрион понял, что пожадничал. Двоих урмиту живыми, как он уже начал надеяться, не взять. Пора заканчивать.
Мокасок пропустил мощнейший удар, столь быстрый, что даже он не увидел его начала. А вот конец прочувствовал в полной мере — голая рука Алатриона пробила ему грудь и вырвала горячее трепещущее сердце.
Каким бы здоровьем не наделяла Луна детей Сабазия, предел был отмерен и для них. Следующий удар смял, раздавил горло ликантропа. Но он, наверное, был уже и не нужен.