И вот это утраченное свойство Алатрион намеревался вернуть себе. Ради него он готов был на всё.
— Я к Гермионе. Смотри за зверем, — велел врач Ликимнию, — будет сильно дёргаться — придуши немного.
Горбун кивнул. За всю жизнь, и до, и после обращения не было у Алатриона слуги лучше. Спасённый некогда из рук разъярённой толпы фармакопол-отравитель предан, как собака. Он знал всё о своём господине, вот уже тридцать лет он был для врача единственным существом, с которым можно поговорить по душам. Если так, конечно, справедливо утверждать о том, у кого наличие души весьма сомнительно. Но почему нет? Что есть душа? Разум и чувства? Они никуда не делись, более того, они обострены, как никогда, и многократно превосходят те, коими одарены Творцом смертные.
Ликимний немногословен, не слишком образован в областях, которые не касаются врачевания или изощрённого смертоубийства ядами. С ним не обсудить речи Цицерона или сочинения о добродетелях и пороках знаменитых греков и римлян, что пишет один учёный муж из Херонеи.
Увы. Но, по крайней мере, он умел слушать, в отличие от Гермионы. Той в одно ухо влетело, в другое вылетело.
Алатрион тосковал. По Александрии и беседам с давно покинувшим сей мир смотрителем Гелиодором. По Антиохии и ночным прогулкам с Аретеем в кедровой роще у подножия Сильфия. Аретея этакая эксцентричность коллеги поначалу весьма смущала, но потом он привык. Алатрион иногда позволял себе пройтись и в тенистых портиках возле театра Цезаря. Обычно зимой, на закате. Бывали и гости в доме. Нечасто, но случались. Он выбирал знакомства, которые способствовали совместным занятиям философией. Необразованные толстосумы, что посещают симпосионы лишь ради изысканной жратвы и дорогих девок его не интересовали.
На праздники богачей его зазывали неоднократно, всё же в Антиохии он был хорошо известен, можно даже сказать — знаменит. Но он появлялся там крайне редко и всегда приходил лишь после заката.
Он очень устал от тьмы. Как он мечтал вновь увидеть солнце…
Какая же это пытка — невозможность поговорить по душам. О природе вещей. О политике и метафизике. О неведомом. Об искусствах. Обо всём на свете.
Он жаждал общества людей. За полтора века своего бессмертного бытия так и не ощутил превосходства над ними. Это для Гермионы они — куски мяса, еда. А сама она, необразованная деревенщина — высшее существо. С давно не бьющимся сердцем.
Ликимний уже стар, ему больше шестидесяти. Алатрион тщательно заботился о здоровье своего вернейшего слуги, но сознавал — в этой области он не бог. С другой стороны, имелся простой и действенный способ обеспечить его вечное служение — обратить. Алатрион не делал этого, хотя с каждым днём о том всё чаще задумывался.
Эту деревенщину с прекрасными формами спереди и сзади он превратил в себе подобную без угрызений совести. А где ещё взять молоко лилит, упомянутое в наставлении Ур-Намму, посвящённого? Но вот с вернейшим слугой так поступить…
Он колебался. В чём большее зло? Отдать Ликимния смерти? Или превратить в вечно голодную безумную тварь, которой придётся скрываться в тени?
Насчёт последнего, возможно, сегодня всё образуется и одним неудобством станет меньше. Но вдруг искомой субстанции выйдет всего капля и её хватит лишь на себя? Он не знал.
В любом случае скоро придётся подыскивать нового слугу. Смертного. И очень неплохо бы не просто исполнительного помощника, но ученика.
И об этом Алатрион задумывался всё чаще. Он писал книги не для того, чтобы они пылились и покрывались паутиной в чулане. Их должны читать люди. Ведь именно ради этого он и отдал себя тьме. Разве нет?
Стало быть, нужен ученик. Обретённые знания не должны остаться лишь его личным достоянием.
Иногда, глядя на Гермиону, Алатрион задумывался, а есть ли в Ойкумене ещё подобные им двоим? Луций Прим, которого врач, узнав от Змеи немало интересного, теперь в мыслях своих именовал исключительно Падшим, намекал о многих хранимых драгоценностях. Тайных слугах. Такой же природы или иных?
Об этом Алатрион наверняка не знал, лишь предполагал — есть.
Интересно, они одиночки, или имеют склонность собираться в стаи?
Страммила пришёл в себя, открыл глаза. Задёргался, забился в кандалах, и горбун применил хитрую удавку. Ликантроп захрипел и начал рваться сильнее. Ликимний загодя подготовил его, срезал шкуру в верхней части груди. Рана зарубцевалась на глазах, но волосы не проросли. Теперь там лежали монеты и жгли оборотня, словно раскалённое железо.