— А третьего дня с тем рыжим — это что было?
— Я защищался! Этот проходимец замахивался на меня лапой!
— Ксенофонт, — укоризненно покачал головой Палемон, — ты же почти вдвое крупнее. Ну процитировал бы ему что-нибудь из Цицерона. Например — «О дружбе».
— Вот ещё! — фыркнул кот, спрыгнул с плеч мальчика и стрелой куда-то унёсся.
— Вот это да! — выдохнул Дарса, — что же ты мне раньше ничего не сказал?!
Палемон встал, подошёл ближе, опустился перед мальчиком на колено.
— Не до того было.
Дарса ему не поверил, уловил в голосе фальшь.
— Слушай, малыш, — сказал Палемон, — тут такое дело… Мне на днях придётся отлучиться. И я могу… не вернуться. Понимаешь?
Глаза Дарсы распахнулись от испуга.
— Оно опасное?
— Дело? Да.
— «Зубастого» не забудь, — заботливо напомнил Дарса.
Палемон взъерошил ему волосы, улыбнулся.
— Не забуду. Это, наверное, ещё не сегодня. Может, завтра. Или послезавтра. Если что… Ты держись Афанасия, понял?
Мальчик кивнул.
— И слушай хвостатого. Он хороший, хотя ленивый хвастун и думает о себе очень много. Но в обиду не даст. Только Афанасию про него не рассказывай. Он всё равно его не слышит.
— А ты почему слышишь? — голос Дарсы предательски дрогнул. Все его покидают. Вот и Палемон куда-то собрался.
— Ну… так уж вышло.
Он встал. Пошёл к двери. Обернулся. Подмигнул.
— Сегодня у Евдоксии будут пироги с рыбой.
Повернулся и ушёл.
— Вот за что я его ценю, так это за память и участие! — раздался голос Ксенофонта, — хотя он и вредным бывает! Дарса, ты не мог бы попросить для нас с тобой кусочек! Она женщина добрая, тебе не откажет! Ты ей напоминаешь младшего сына, потому ей нравится о тебе заботиться. Сходи, будь добр, на кухню!
Дарсу не пришлось уговаривать и он отправился добывать пироги для хвостатого наставника.
На кухне пахло выпечкой, такой вкусной, что заплатишь за неё последний медяк, и ещё будешь благодарить повариху. В воздухе стоял дух слегка запечённой корочки и поджаренной рыбы, перемешанной с морковкой, луком и специями. Евдоксия вынимала пироги из печи, а хозяин раскладывал их по корзинам.
Дарса тут же почувствовал, что проголодался. Только выпрашивать пироги было неловко. Но Евдоксия едва увидела мальчика, как тут же сунула ему в руки пару пирогов.
— Бери, бери, — засмеялся Афанасий, — Евдоксия их пекла и про тебя вспоминала. Говорила, сделаю так, чтобы Дарсе понравилось! Хотела для тебя оставить. А ты сам пришёл!
Дарсе стало неловко, хоть он и не для себя пироги просил.
— Спасибо, — сказал он, запинаясь, — я попрошу Палемона, и он за них заплатит.
— Что ты, никаких денег мне не надо, — Евдоксия замахала руками. — Обижусь, если решишь заплатить! Так и знай!
— Пироги и так не для продажи, — объяснил Афанасий, — мы их раздаём тем, кто нуждается. Вдовам, сиротам. Пусть люди порадуются хоть такой малости!
Афанасию хотелось поговорить, потому он стал с охотой рассказывать мальчику:
— Я два раза в месяц пеку пироги и раздаю их. Как раз сегодня такой день, платы не берём. Но это за счёт моей пекарни. А ещё у нас стоит кувшинчик с монетами. Видел?
— Да, — сказал Дарса, — туда покупатели бросают монетки?
— Верно, — согласился Афанасий, — это я такой обычай завёл. Каждый, кто хочет беднякам помочь, может что-то пожертвовать, хоть самую малость. Потом проходит месяц, я деньги пересчитываю и на них покупаю хлеб и масло. И пишу в термополии на стене, кому пожертвовал. Чтобы люди видели, не для себя я деньги собираю.
— Только племянник не говорит, сколько он каждый раз от себя добавляет! — сказала Евдоксия, — никому бы не хватило, если бы мы только на пожертвования хлеб раздавали. Это так, на слёзы дают. А Афанасий правильно делает, он всякий раз добавит, от себя кусок оторвёт, лишь бы не с пустыми руками в чужой дом прийти. Многие люди тут в Филиппах, считай, одними его приношениями до сих пор живы!
Афанасий только усмехнулся, глядя на тётушку. Евдоксия рассказала Дарсе о вдове гончара, которая после смерти мужа почти не выходила из дому, и без хлеба из пекарни Афанасия уже бы умерла с голоду.
Мальчик услышал её историю и ещё несколько других. О людях, которые остались наедине с собственным горем и болезнями, кому некуда было идти и просить о помощи. Впервые задумался, что его несчастье — не единственное на всей земле. Мир оказался слишком велик и наполнен несправедливостью.
Дарса окинул взглядом обстановку кухни, и её хозяев. Будто в первый раз. А сам подумал — невелика ведь. Пожалуй, с родным домом не сравнится. Правда, дом-то сгорел, только в памяти ныне остался.