— Это свой!
— Это я уже понял, — пробормотал помощник доктора.
Он огляделся и увидел пекаря.
— Афанасий, тащи верёвку.
Тот побежал выполнять.
— Зачем?! — пискнул Дарса.
— Для его же блага, — ответил Палемон, — а то очухается и опять начнёт руками махать. Ушибётся ещё снова.
Дарса смотрел на него испуганно и недоверчиво.
— Не бойся, малыш, я не сделаю ему ничего плохого.
Прибежал Афанасий. Вместе они Тзира связали.
Пекарь осмотрел разгром термополия и заохал. Сражение принесло ему убыток в виде двух сломанных столов, и трёх или четырёх лавок.
— Давай-ка его куда-нибудь утащим, — сказал ему Палемон, — а то люди зайдут, испугаются ещё нашим безобразиям.
Они подхватили бесчувственного Скрету под руки и утащили на кухню. Усадили на скамью. Палемон побрызгал ему в лицо водой. Тзир замычал, помотал башкой. Разлепил глаза.
Перепуганный Дарса сидел напротив него, охранял фалькс. Палемон сел рядом с мальчиком. Тзир уставился на него мутным взором, потом перевёл взгляд на Дарсу.
— И нечего было махать железкой, — сказал Палемон, — ты кто, мил человек?
— Его Тзир зовут, — ответил Дарса, — а ещё Скрета. Это Крикос, по-вашему, Кольцо. Потому что у него…
— Это я понял, — перебил Палемон, разглядывая серьгу в ухе Тзира, — но у него свой-то язык есть? Я вроде слышал, что он чё-то там бормотал вначале.
Тзир прошипел нечто не вполне членораздельное.
— Ух-ты! — восхитился Палемон, — это по-каковски? По-гетски? Я вроде знаю, но такого не слыхал.
— Он грозит тебе засунуть… это самое, — Дарса покраснел, — чем детей делают…
— Ишь ты. Век живи — век учись, — улыбнулся Палемон и покосился на мальчика, — а ты, я смотрю, уже усвоил науку по детородной части? Знаешь, что совать надо не туда, куда он хочет?
Дарса покраснел ещё больше.
— Я тебе потом подскажу, — шепнул Палемон, — как женилка вырастет. Все девки будут твои.
Тзир снова разразился бранью и дёрнулся.
— Так понятнее, — кивнул Палемон, — ты по-эллински вроде говоришь? Что-то ведь там бормотал про «не моё дело»?
— Не твоё, — прошипел Тзир.
— Вот и ладненько. Всё-таки койне понимаешь, значит. Только… как бы тебе объяснить… Дело это — теперь моё.
— Ты кто такой? — прошипел Тзир.
— Зови меня Палемоном, — представился помощник доктора, — я тут гладиаторов обучаю. Малыша подобрал в Фессалоникее на рабском рынке. Теперь он со мной. Сыт, одет, есть кров, никто не обижает, напротив, любят его тут. Потому можешь зубами-то не клацать. Твоё имя я знаю, опустим сей вопрос. Ты Дарсе кто?
Тзир промолчал, глядя исподлобья.
— Вот уж совсем бессмысленно запираться, — сказал Палемон и вопросительно взглянул на мальчика.
Тот шмыгнул носом и начал рассказывать.
Тзир Скрета состоял в свите тарабоста Сирма, и, поскольку ещё в юности прославился, как отличный боец, стал одним из его ближних. Тенью следовал. А потом Сирм сделал его дядькой своим детям, даже Меду Тзиру пестовать пришлось.
Очень убивался он, что не уберёг своего господина в его последней битве. Винил себя, оттого ещё сильнее сблизился с детьми Сирма, поклялся беречь их, не жалея жизни.
Во время осады Сармизегетузы Бицилис велел ему вывести из города всех юношей от двенадцати до пятнадцати лет. Тзир повиновался.
— А Дарсу почему с собой не взял? — спросил Палемон.
Сам мальчик этого не знал, посмотрел на дядьку. Тот сидел хмуро, молчал.
Палемон рассердился.
— Слушай, дурень. Я Дарсу люблю, как родного сына, в обиду никому не дам. А ты, сейчас упрямо запираясь, только хуже делаешь. Я хочу понять.
— Что? — выдавил из себя, наконец, Тзир.
Палемон подался вперёд и, покосившись на мальчика, сказал:
— Кто он?
Дарса вытаращился на Палемона, будто впервые увидел.
— Он тебе всю правду рассказал, — прошипел Тзир, — ни слова не соврал.
— Я верю. Но очень ведь непростой мальчишка. И ты это знаешь.
Тзир молчал.
— Как это, непростой? — пробормотал Дарса.
— Коты всякие с кем попало не разговаривают, — не оборачиваясь, бросил Палемон.
Дарса замолчал. Отрицать очевидное было глупо.
— Но он сам не понимает, — сказал Палемон Скрете, — а ты?
Тзир опять ничего не ответил.
Палемон раздражённо пробарабанил пальцами по столу.
— Ладно. Ответь хоть на вопрос, почему ты, при такой любви и верности, бросил его с матерью и сестрой в Сармизегетузе.
— Мне приказал Бицилис.