— Да насрать мне на твоих бицилисов-хрецилисов! — повысил голос Палемон, — ты их бросил, понимаешь? Не ври мне, что не знал, как близко римляне!
— Знал… — процедил Тзир, — и не бросал я их. Старик обхаживал Бергея. А с Дарсой я его ни разу не видел! Бергей был важен! Как разорваться? А что до остальных… Бицилис сказал, что все знатные семьи уйдут в горы, в укромное место. Жена его ушла, и некоторые другие. Я видел. И поверил, что они тоже уйдут, спасутся.
Палемон помолчал, продолжая барабанить по столе.
— Старик… Какой старик?
Тзир не ответил. Палемон посмотрел на Дарсу. Тот пожал плечами.
— Про Залдаса он, наверное.
— Кто это такой?
— Жрец… — ответил Дарса, как-то неуверенно, — там, в волчьих пещерах… Я же не был, не знаю. Я и не видел его толком, мне Бергей рассказывал. Немного. Я ничего не понял…
Палемон посмотрел на Тзира. Тот выпрямился, насколько смог и всем своим видом обозначил — больше ничего не услышишь. А лицо — будто в рожу готов плюнуть.
Палемон покосился на Афанасия, который тихо сидел в сторонке и помалкивал.
— Н-да… — пробормотал помощник доктора, — похоже, в этом месте пора начинать допрос с пристрастием.
— Это как? — спросил Дарса.
— Пытать, — коротко ответил Палемон.
— Не смей! — воскликнул мальчик.
— Не бойся. Ничего ему не сделаю.
Он посмотрел на Скрету.
— Не передумал молчать?
Тот не ответил.
— Ясно.
Палемон встал, прошёлся по кухне взад-вперёд. А потом сделал то, чего Дарса от него никак не ожидал — сел на лавку, упёр локти в стол, спрятал лицо в ладонях, будто зарыдал. И так замер.
Дарса и Афанасий переглянулись. Некоторое время ровным счётом ничего не происходило. Дарса потыкал Палемона пальцем. Тот не отреагировал, продолжал сидеть, спрятав лицо.
А потом на кухню влетела белая сова.
Глава XXV. Белые перья
Диоген постучался в двери, открыл ему не привратник Гениох, как обычно, а Миррина. Она схватила его за руку и потянула внутрь дома.
— Что случилось-то? Зачем ты меня звала? — недоумевал Диоген.
Но Миррина молчала, пока не привела его в свою комнату. Едва они оказались наедине, как Миррина обняла Диогена и крепко поцеловала.
— Хорошее начало! — у Диогена даже дух захватило от поцелуев, — но что такого приключилось? Только же всё хорошо было! Ты мне написала, чтобы я срочно пришёл. В чём дело?
Миррина зашептала ему на ухо тоном заговорщицы:
— У меня никак не получалось выйти из дома! Госпожа мне запретила! Просто она куда-то ушла, а меня оставила на хозяйстве. Её может до утра не будет, а я не могу дом бросить. Вот я и подумала…
Тут Миррина отступила в сторону на пару шагов и кокетливо сказала:
— …что ты расстроишься, если я не приду в гости. Но потом догадалась, что можно поступить наоборот, и позвать в гости тебя. Мы никому не помешаем! Так что, располагайся!
Миррина ласково улыбнулась ему и пригласила садиться. В комнате девушки был накрыт стол. В вазочке лежали фрукты, на блюде жареная курица. Стол украшал кувшин с вином.
Восхитительный аромат щекотал нос Луция.
— Это ты всё приготовила?
— Не совсем, — смутилась Миррина, — курицу Трифена зажарила. Но ты не думай, я тоже умею! Просто забегалась сегодня. А ещё у меня есть венок. Правда, только один! Я второй не успела сплести. Держи!
Она протянула Диогену венок из роз. Он повертел его в руках, но не надел. Луция внезапно растрогали старания девушки. Надо же, другая бы не стала ради него стол накрывать, венки плести. Выходит, надо к Миррине присмотреться получше.
— Венок больше к лицу красивой девушке, — Диоген надел его на голову Миррине, — а это от меня маленький подарок!
Он протянул флакон из переливчатого стекла. Миррина вытянула пробку, с наслаждением понюхала духи. В комнате тут же запахло розовым маслом. Густой, тяжёлый аромат перебил даже нежный запах живых цветов. Но Миррина от восторга запрыгала на месте, как ребёнок. А потом расцеловала Луция в обе щеки. И напоследок в губы.
Вот удивительная девушка! Хорошо уметь так радоваться обычным пустякам.
Они сели за стол. Диоген придвинул к себе ойнхойю и принюхался. Даже по запаху он понял, что вино отличного качества. И такое дорогое, что он сам всего пару раз пробовал в доме Цельса. Но это было давно, и вино там сильно разбавляли.
Ойнхойя — кувшин для вина со специфическим горлышком с тремя сливами.
Кто это первым придумал, что неразбавленное вино пьют только варвары? Наверное, бедняки, которые никогда не пробовали такого отличного вина!