— А латинянка может совсем от госпожи уйти?
— Может. Но всё равно должна бывшую госпожу уважать. И подарки дарить. И на праздники приходить. А ещё может землю купить. А метека не может без мужчины.
— Я бы ушла от Софроники, после вольной. Только куда я пойду? Родни никакой у меня нет. Никому я не нужна. Да и где я такое хорошее место найду? Хозяйка добрая, она слуг не обижает. Она сама мне подарки дарит! А ещё она много ездит, и меня с собой берёт. Мы были в Фессалоникее четыре раза, в Амфиполь ездили, в Византий. И в Херонею один раз. В такую даль…
— У самого Плутарха были? — восхитился Диоген.
— Да, — кивнула Миррина, видимо, она слабо представляла, у какой знаменитости была в гостях, — так там за Софроникой ухаживал настоящий сенатор! Но очень старый!
Миррина начала загибать пальцы, подсчитывая поклонников хозяйки.
— Куда бы мы не приехали, у госпожи находится воздыхатель! Только она всем отказывает! Не знаю, почему! Ей никто не подходит! Никто не нравится! Она отвергла шестерых землевладельцев, пятерых богатых купцов, а сколько было философов и поэтов, я даже не считала! Даже одного сенатора! Хотя он совсем старик был!
И ещё одного отставного легионера, ныне управляющего лавкой и библиотекой, подумал Диоген. А вслух сказал:
— Так что же, Софроника до сих пор по покойному мужу тоскует?
— Да! Ты представляешь! У неё в таблинии стоит бюст покойного мужа. Так она очень часто подходит к нему, смотрит так грустно и говорит — ах, если бы ты был жив сейчас, как много я могла бы тебе рассказать!
— Миррина, это поэт Еврипид, — усмехнулся Диоген, — он жил пятьсот лет назад.
— Да ты что? — изумилась Миррина, — всё я, дурёха, напутала!
Она рассмеялась, а Диоген чуть не подавился курицей.
«Софроника меня купила, и дом, и других слуг. То есть, не она, а её покойный муж».
То есть как это? Миррину купил муж Софроники пять лет назад. Девица, вроде, в добром здравии, и на память ранее не жаловалась, даже научилась читать и писать. Однако она не отличает этого самого мужа от бюста Еврипида.
Ничего себе загадочки тут у них!
А Софроника, значит, часто в мыслях беседует с поэтом Еврипидом. И жалеет, что тот умер. Пятьсот лет назад.
Вслух он спросил:
— Миррина, ты действительно не заглядывала в хозяйские книги?
— Нет, пару раз заглядывала, — Миррина подвинулась к нему поближе и начала рассказывать с загадочным видом, — я только раз заглянула в одну книгу, а она оказывается, о колдовстве! Только я ничего там не поняла, да и страшно такое читать! Правда, ничего не понятно! Там было написано, что можно превратить мужчину в сову, или даже в осла!
— Ну, чтобы превратить мужчину в осла, частенько не надо никакой магии, — хмыкнул Диоген.
— А чтобы превратиться обратно в человека, надо пожевать розовых лепестков!
Диоген, забавляясь, сорвал розочку из её венка, сунул в рот и начал жевать. Миррина рассмеялась. И продолжала рассказывать:
— Ну, ещё разок я заглянула, и другой свиток мне больше понравился! Там было про царицу Клеопатру! Она была потрясающей красавицей, и при помощи магии влюбляла в себя мужчин! Они готовы были лишиться жизни за ночь любви с ней. А потом в неё влюбился великий воин Марк Антоний!
— Это легенда, Клеопатра никогда не была такой красавицей, как рассказывают, — снисходительно ответил Диоген.
Время шло, а они его теряли, тратили на пустые разговоры. Потому Диоген решил уже перейти к делу, ради которого и был затеян ужин.
— А ты разве не замечаешь сходства между тем свитком и нами? Я знаменитый воин, а ты красавица! Только тебе не нужны приворотные средства и магия, ты мне нравишься и без них! Почему бы не начать нашу историю? Иди ко мне.
Миррина встала из-за стола, обошла его. Диоген привлёк её к себе, правая рука его проникла под тонкую ткань хитона, скользнула выше. Миррина закатила глаза, из груди её донёсся еле слышный стон.
Другой рукой Луций обнимал её за талию. Вдруг испугался.
— Я не царапаю тебя деревяшкой? Надо снять.
Миррина, не открывая глаз, помотала головой, прижала его голову к своему животу. Она дышала часто-часто и вздрагивала, будто её ежесекундно била молния.
— Не останавливайся…
* * *
Дарса распахнутыми от изумления глазами смотрел на своего дядьку. Тзир, ещё совсем недавно говоривший вполне осмысленно, вдруг ни с того, ни с сего превратился в какого-то одержимого.
Он рвался в путах, бился, нечленораздельно мычал, а потом его голова и вовсе безвольно запрокинулась назад, глаза закатились.