Фидан стало его жалко. Который год человек в рабстве мучается, и не просто так, как многие несчастные, что из рода жестокой волей чужаков извергли, а вину искупает. Согрешил он по молодости, по глупости. А страдает всю жизнь.
— А если отпустит тебя Сайтафарн, ты домой вернёшься? — спросила Фидан.
— Не отпустит. Зачем ему это?
— Ну, а если я… как-нибудь смогу тебе помочь? — уточнила она неуверенно.
— Что мне теперь тот дом? Моей родни давно на этом свете нет, если кто и живёт там — все чужие. Да и кому я, калека, такой нужен? Не очень меня туда и тянет, не то, что деда. Там никто не ждёт.
— А как же она? — Фидан не давала покоя история неудачной любви двух волхвов, — тоже в рабство попала?
— Нет, тогда избежала сей участи. Уцелела её деревня, ушли они раньше. А вот что сейчас с ней, не ведаю. Жива ли, кто знает. Сколько лет прошло. Если жива, то ни я её могу не признать, ни она меня. Кто ведает, как бы она о судьбе моей сказала. Может, порадовалась бы. Или просто о воле богов напомнила, да отвернулась равнодушно.
Фидан задумалась. Что-то не складывалось в рассказе чужеземного ведуна. До сих пор всё гладко шло, но одна странная малость торчала из него, как волчьи уши из травы.
— А я-то тут причём? — спросила Фидан, — ведь много лет прошло. Почему ты сказал, что судьба тебя не забыла? Это же мой отец на ваше племя напал.
— Не твой. До него меня два раза перепродали. Но всё же из вашего рода душегуб отметился. Да и не следовало тебе о том говорить. Но раз сказал уже, слово назад не возьмёшь. В ту ночь, как ваш род к языгам приехал, приходил ко мне Саурмаг, требовал, чтобы я тебя приворожил. Уж больно ему хотелось на царской дочери жениться. А я отказался. При том деле лишился пары зубов. Ну, то не мне потери считать.
— Со мной бы тоже приворот не вышел, — нахмурилась Фидан, — но мои родичи твой дом разорили, а ты верно поступил, не стал мне вредить.
Она помолчала немного, а потом с надеждой спросила:
— Поможешь мне? А я уговорю Сайтафарна тебя отпустить на свободу. В лепёшку расшибусь, но добьюсь этого. Я тебе коня и оружие дам. Хочешь, в своё племя возвращайся, а хочешь — живи с нами, как свободный человек. И отца не бойся, он в этом деле поперёк моего слова не скажет.
— Это заметно, — улыбнулся Деян, — «Отчая».
Он помолчал немного, и проговорил негромко:
— Настоящий ведун не боится могучих царей, и дорогие подарки у них не берёт. Так меня когда-то учили. А я тебе так скажу — вижу в тебе большую силу. Она сейчас дремлет ещё по большей части, но пробудится и крылья расправит. Если у нас что-то выйдет, тогда о подарках и станем говорить. А пока рано. Давай того зайца, что ты в подарок от зверя получила. Он приношением для духов будет, как говорить с ними станем.
— Вместе?
Он кивнул.
Пламя костра разгоралось всё ярче. Может, это сумерки сгущались, вечерело. В огне сгорало прошлое, зарождалось будущее. Искры летели во все стороны, костёр вспыхивал синим звёздным светом. Это Фидан шептала слова заговора, подбрасывая в огонь чёрные камешки. От них веяло жаром, будто в костре загорелось маленькое солнце.
И стало так, что туман на весь мир опустился, отгородил их непроницаемой завесой. Ни зверь, ни человек не был свидетелем чародейства. Внизу костры, много их, не одна сотня людей в ставке царя языгов, но на холм в эту ночь ни один не посмотрел. Только Фидан видела, как в руках Деяна загорается крошечный огонёк. Он то вспыхивал, то гас. А потом вдруг на мгновение загорелся ярко, словно на поляне молния сверкнула.
Мастер протянул ей фигурку волка, вырезанную из дерева.
— Как ляжешь спать, положи её под голову. Зеркало есть у тебя, в которое только бы ты одна смотрелась?
Фидан молча кивнула.
— Положишь его рядом с волком, оно и откроет путь на ту сторону. Тогда иди, и не рассказывай об этом никому.
Ночью Фидан положила рядом с собой зеркало и фигурку волка. Ей казалось, что она ни за что не заснёт, так разволновалась. Но как только легла на подушку, мигом провалилась в сон. Необычный. Яркий и памятный.
А там…
Фидан ступала босыми ногами по красному снегу. На нём лежали тела воинов. Одни уже не шевелились. Отлетели их души. Другие стонали, когда девушка, не разбирая дороги, бредя в колдовском тумане, спотыкалась о них.
Она чувствовала и холод колючего снега под ногами, и боль умирающих. Это было страшно, но она не могла остановиться, шла дальше.