Варку она почувствовала сразу, даже раньше, чем увидела. Он лежал на земле, придавленный мёртвым урумским воином. Живой ещё.
Фидан протянула к нему руки, закричала. Ей захотелось вырваться из своего тела, вынуть душу и отдать ему. Всю кровь свою в него влить. Только чтобы он жил, больше ничего не нужно. Она кричала, уговаривала Дардиолая не умирать, бороться за жизнь. Но он не хотел. Фидан казалось, что она кричит во весь голос, но ни одного звука не было слышно.
Она обнимала его и целовала, чуткие пальцы скользили по залитым кровью чешуйкам доспеха, по обветренному шершавому лицу. Дардиолай не видел и не слышал её. Всё напрасно.
Наконец, Фидан потеряла силы и опустилась рядом с ним. Слёзы лились градом, капали на снег, оставляя следы, будто расплавленный металл. Она уже не могла кричать и говорить, а тут к ужасу своему, почти перестала и видеть. Слёзы замёрзли в глазах.
Фидан продолжала гладить Варку, но вместо окровавленных доспехов её пальцы теперь осязали жёсткий мех. Пасть и клыки.
Вдруг зверь дёрнулся у неё под руками, пришёл в себя. Тогда на мгновение зрение вернулось к Фидан. Она увидела перед собой огромного волка с чёрными ушами. Он лежал там, где только что нашло покой тело умирающего Дардиолая.
А ещё через мгновение разверзлась твердь земная и Фидан провалилась в омут без дна. Грудь раздавила неподъёмная тяжесть, перехватило дыхание. И не могла она вынырнуть, поглотил её бешеный водоворот и затягивал всё глубже в чёрное и ненасытное ничто.
Глава XXVIII. Капля крови
Как бы он хотел сейчас, подобно Одиссею получить от Эола мешок с ветрами, оставив на свободе только тёплый Зефир. За время своего путешествия Луций, словно губка, впитывал морские премудрости от моряков и попутчиков, и уже знал, что летом на севере Эгеиды властвуют Борей и Кайкий, а значит плавание может затянуться. Сначала они быстро доставили его в Афины, но теперь препятствуют возвращению.
Эол — бог, владыка ветров. Зефир — западный ветер, Борей — северный, Кайкий — северо-восточный.
Последний рассвет путешествия Диоген встретил в Амфиполе. Когда «Эвпория» вышла в море, окутанное золотистой дымкой, совершил возлияние Эолу и Посейдону. Он ещё в порту не поскупился на приношения для них, лишь бы скорее увидеть гавань Неаполя. Как клещ вцепился в навклера, всю душу из него вынул расспросами. А какая погода будет? Ветер точно западный? А далеко ещё?
Навклер — судовладелец.
Тот уже не знал, куда деваться от дотошного и надоедливого пассажира. Хотя Луций заплатил за проезд, не торгуясь, весьма щедро.
Боги вняли мольбе. «Эвпория» вошла в гавань Неаполя на закате. Затрепетал и обмяк гистион, главный парус. Туго натянутый акатеон на носу ещё некоторое время тащил судно, но вскоре потерял ветер и он. В порту надлежало маневрировать на вёслах. Их всего-то четыре на судне было. Диоген словно на иголках подпрыгивал, глядя, как приближается пирс. Медленно-медленно.
Наконец, двое моряков перепрыгнули на него и принялись наматывать толстые канаты на вмурованные в камень бронзовых тумбы-тонсиллы. Диоген подхватил свой мешок и сошёл на берег.
До Херонеи он добирался девять дней, и все моряки говорили, как ему повезло с погодой и ветром. В Пирее снова сел на судно, куда меньшего размера, до Элевсина. Оттуда поехал сушей на реде.
Если бы ему сказали раньше, что у Плутарха он проведёт всего два дня, Луций бы отмахнулся. Не поверил. Как можно уехать так быстро, когда хозяин столь радушен и гостеприимен? Когда он из тех редких людей, с коими Луций готов беседовать бесконечно, впитывая мудрость и знания.
Это казалось невозможным для прежнего Луция Диогена.
Но на деле всё получилось не так. Ещё не добравшись до Пирея, Луций уже начал скучать. Тосковать. Всего-то через шесть дней после отплытия.
Он вдруг понял, что не может жить без неё. Не может расстаться ни на мгновение.
И потому, как бы не хотелось прежнему Луцию погостить у знаменитого историка подольше, новый Диоген рвался назад. К Миррине.
Обратная дорога из-за не слишком благоприятных ветров заняла четырнадцать дней. В Филиппы Диоген вернулся за два дня до Вулканалий.
* * *
Сегодня Миррина шла на рынок в самом лучшем настроении. Потому что вчера целовалась. И ревела, размазывая по щекам слёзы счастья.
Он вернулся. И месяца не прошло, а госпожа… вернее, бывшая госпожа, ныне патронесса, всё это время уговаривала её не горевать, пусть и срок будет куда больший. Дескать, поездка дальняя и важная. Не только для Софроники, но и для Диогена.