— Ну… хорошо, — медленно и неуверенно ответил Афанасий.
— Идите.
Они прошли в указанную Палемоном дверь. Сам доктор ещё раз осмотрелся, но так и не увидел ничего необычного. Публика рассаживалась по местам, галдела, предвкушая зрелище.
Филадельф, коему по жребию выпало произнести речь, вышел в центр орхестры. Он волновался, ибо не мог не признать — коллега Инсумений поистине блеснул бы красноречием, а его, Публия Гостилия, уберегли бы боги от внезапного заикания в сей торжественный момент. А ведь он так хотел его. Но всякий раз, когда выпадала возможность проявить себя перед всем городом, язык сковывало предательское оцепенение.
Взревели буцины, взывая к тишине. Эдил поднял руку и заговорил:
— Граждане! Ныне, в день Вулкана, щедростью дуумвира Гая Вибия Флора, благоволением и милостью проконсула Марка Аррунция Клавдиана приготовили мы для вас небывалое зрелище! Раскройте глаза ваши и не говорите, что не видели! Секст Юлий Креонт представляет вам эпическое действо, поставленное на стихи достопочтенного Публия Овидия Назона!
Публика затаила дыхание. Эдил выдержал паузу и вопросил у дуумвира:
— Можем ли мы начать?
Флор покосился на Клавдиана. Тот с улыбкой едва заметно кивнул. Дуумвир взмахнул рукой.
— Начинайте! — возвестил Филадельф и быстрым шагом удалился с орхестры на своё место.
Засвистели флейты. Зазвенели кимвалы. Застучали тимпаны. На проскении появился актёр Хрисогон Митиленский с кифарой, ударил плектром по струнам и под их ритмичный звон запел мощным низким голосом:
Был там дол, что сосной и острым порос кипарисом,
Звался Гаргафией он, — подпоясанной роща Дианы;
В самой его глубине скрывалась лесная пещера, –
Не достиженье искусств, но в ней подражала искусству
Дивно природа сама. Из турфов лёгких и пемзы,
Там находимой, она возвела этот свод первозданный,
Справа рокочет ручей, неглубокий, с прозрачной водою,
Свежей травой окаймлён по просторным краям водоёма.
Там-то богиня лесов, утомясь от охоты, обычно
Девичье тело своё обливала текучею влагой.
На орхестру из правого парода вышла, грациозно ступая, высокая женщина, закутанная в необычное одеяние из множества шафрановых лент. На голове её сверкала золотая диадема, а в руке женщина держала лук со снятой тетивой. Вокруг женщины завертелся хоровод из двух десятков обнажённых девушек с распущенными волосами.
Женщина закружилась в танце, скрытая гибкими загорелыми телами и над ними начали взлетать разбрасываемые во все стороны ленты.
Толпа возбуждённо заревела, осознав, что происходит.
Только в пещеру пришла, одной отдала она нимфе –
Оруженосице — дрот и колчан с ненатянутым луком.
Руки другая из них подставила снятой одежде,
Две разували её; а, всех искусней, Крокала,
Дочь Исмена-реки, ей волосы, павшие вольно,
Вновь собирала узлом, — хоть сама волоса распустила.
Черпают воду меж тем Нефела, Гиала, Ранида,
Псека, Фиала и льют в большие и ёмкие урны.
У некоторых девушек в руках были небольшие кувшины, и они начали кропить водой свою предводительницу. Та же, под одобрительный и восторженный рёв толпы, кружась и взлетая над плитами орхестры, будто весила легче пёрышка, полностью избавилась он шафрановых лент и осталась почти обнажённой. Только от золотого пояска ниспадали спереди и сзади полосы тончайшего пурпурного египетского льна. Да и он ничего не скрывал, когда женщина кружилась. Её кожа, умащенная маслом, сверкала подобно золоту.
— Диана! Диана! — раздались крики, — Артемида!
Кое-кому не понравилось.
— Срамота! Надень строфий, дура!
Строфий — женская грудная повязка. Римская мораль не одобряла публичную наготу. При Домициане женщины-гладиаторы надевали строфий.
Ревнителей строгой старины, однако, нашлось немного даже среди римлян. Толпа ревела.
Хоровод девушек расширился и на обозрение всему театру предстала богиня. Её роль играла Алектора.
— Хорошо! — цокнул языком Клавдиан.
— Но это не главное блюдо! — сообщил ему Флор.
— А-ле-кто-ра! — скандировала толпа.