— Жги!
— Прикройся, шлюха! — пытался перекричать бурю мужского восторга хор женских голосов с верхних рядов.
— Смело, Публий, — обратился к Филадельфу один из декурионов, — я на мгновение подумал, что сейчас тебя разорвут. Не припоминаю такого изысканного разврата в театре.
— Смотри, всем нравится, — улыбался эдил.
— Не знаю, как всем, но моя жена сегодня выест мне весь мозг за то, что я пялился на этот цветник.
— Надо было ощипать курицу. Отправить её совсем голой, — посетовал Филадельф, — этот шафран, пурпур, ужасные убытки. Креонт, мерзавец, по сути, ощипал меня, вместо Алекторы.
Хрисогон меж тем пел:
Стала себя обливать привычной Титания влагой,
Кадма же внук между тем, труды вполовину покончив,
Шагом бесцельным бредя по ему незнакомой дубраве,
В кущу богини пришёл: так судьбы его направляли.
Из левого парода лорарии вытолкнули на орхестру юношу. Был он совершенно голым, натёртым маслом, как и богиня. На голове белокурый завитый парик, в руке изогнутая палка с верёвкой, изображавшая лук. Имелась и «стрела» — тростинка. Стрелять по сюжету ему явно не планировалось.
Лорарии — служители арены. Подгоняли гладиаторов, принуждали их к бою, травили зверями и уносили убитых.
— Это кто? — спросил проконсул, — случайно не Актеон?
— Он самый! — улыбнулся дуумвир.
— Прекрасная задумка! — оценил Клавдиан, — и как отменно сложён! Кто он, какой-то актёр или мим?
— Нет, ты будешь немало удивлён, почтенный Аррунций, но это преступник, назначенный казни. Душегуб, на счету коего немало жизней.
— Этакий юнец? — удивился Клавдиан, — ему же лет шестнадцать.
Он ошибся на год.
— Диана и Актеон! — проговорил кто-то из свиты проконсула, — что же, сейчас будут собаки?
— Олень! — с воодушевлением ответил другой голос, — он должен превратиться в оленя!
— Как же они это проделают? — заинтересовался проконсул.
Вибий Флор улыбался, сейчас он напоминал кота, обожравшегося сметаны. Поистине, представление обещало выйти исключительно удачным. Клавдиан впечатлился.
«Актеон» двигался странно, как будто пьяный. Девушки кружились вокруг него, а он тупо поворачивался на месте, увлекаемый их руками. Перед его взором всё плыло, будто в раскалённом мареве, кружилась разноцветная метель. Он неловко раскидывал руки в стороны, пытаясь отталкивать «нимф», чьи ладони скользили по его коже. Тимпаны отбивали оргиастический ритм, будто в театре творились Вакханалии.
Хрисогон, сам будто в трансе, бил плектром по струнам и самозабвенно пел:
Только вошёл он под свод орошённой ручьями пещеры,
Нимфы, лишь их увидал мужчина, — как были нагими, –
Бить себя начали в грудь и своим неожиданным воплем
Рощу наполнили всю и, кругом столпившись, Диану
Телом прикрыли своим. Однако же ростом богиня
Выше сопутниц была и меж них главой выступала, –
Отсвет бывает какой у облака, если, ударив,
Солнце окрасит его, какой у Авроры румянец, –
Цвет лица у застигнутой был без одежды Дианы.
Палемон одним из первых догадался, что парня чем-то опоили. Но было тут что-то ещё. Нечто знакомое. Не так давно он уже чувствовал подобное. С Дарсой.
С Дарсой?!
— Бергей! — резанул по ушам пронзительный крик, — это же Бергей! Бергей!
Палемон резко обернулся в сторону скены. Мальчишка выскочил из двери и стрелой рванулся к брату. Афанасий опять не успел совладать с такой прытью. Дарсу перехватил один из лорариев. Тот отчаянно брыкался. Палемон подскочил и вырвал мальчика из рук лорария, потащил обратно к скене.
— Что ты творишь!
— Это Берге-е-ей! — в голос ревел Дарса.
Большинство зрителей отвлеклись на них. Клавдиан нахмурился, Флор метнул гневный взгляд в сторону Филадельфа, тот заскрипел зубами с досады.
Впрочем, заминки никакой не случилось, на орхестре начиналось самое интересное.
Дарса колотил Палемона кулаками. Тот втолкнул его обратно в комнату, где мальчик сидел ранее.
— Это Бергей, Бергей…
Палемон обернулся.
«Нимфы» подтолкнули «Актеона» к Алекторе и та, встав перед юношей в горделивую позу владычицы, указала пальцем, дескать, «пусть падёт ниц».
Девушки поставили юношу на колени. Бергей не сопротивлялся, он по-прежнему почти ничего не соображал, ибо привезли его в Филиппы в тесной закрытой клетке, а перед представлением насильно напоили какой-то дрянью. У него кружилась голова, сердце бешено колотилось.