– Гипно! – воскликнула Софроника.
Бергей тут же обмяк.
О плиты орхестры брякнул умбон щита. Потом целая дробь из попадавших из рук копий и щитов. Глухой звук упавшего тела. Ещё и ещё.
Палемон извернулся.
На орхестре и вообще в театре не осталось никого, кто бы стоял на ногах.
Все лежали неподвижно. И Дарса. И Тзир.
Софроника без сил опустилась на колени. Одной рукой опиралась на землю. А другую держала перед глазами.
Та будто из стекла сделана. Прозрачная.
Палемон выпустил Бергея. Тот не сопротивлялся. Он спал.
Как и все в театре.
Палемон тяжело поднялся. Поморщился. Располосовал его парень. Но не смертельно. Терей отличился сильнее.
Немного прихрамывая, перешагивая через тела мёртвых и спящих, Палемон поспешил к Софронике. Пару раз едва не поскользнулся в лужах крови. Но удержался. Подошёл к вдове и рухнул перед ней на колени.
– Держись.
– Я не могу... Больше нет сил...
Он уставился на её прозрачную руку. Она была вовсе не стеклянной – бесплотной.
– Я здесь уже почти двести лет... Палемон... С тех пор, как любимчик Косоглазой сжёг мой город. Ты знаешь, как это тяжело...
– Держись, синеглазка, ты сильная. Ты сильнее всех.
– Сила... Изо дня в день, из года в год... Они спутаны, Палемон... Нити спутаны. Я отрезана, как и ты. От силы.
Она закрыла глаза и начала заваливаться набок, будто колдовской сон и её сковал.
Палемон не позволил ей упасть, подхватил на руки.
Веки Софроники дрогнули. Они будто свинцом налиты.
– Там лишь тень... – прошептала вдова, – ты ведь знаешь, ты тоже двоился...
– Даже больше, чем ты думаешь, – мрачно ответил Палемон, – ещё тогда.
– Нет, ты зря упрекаешь меня... в беспамятстве... Я всё помню, Мусорщик...
Она лишилась чувств. Голова запрокинулась.
Палемон бережно уложил её на землю. Морщась, поднялся и подошёл к Тзиру. Потряс его, похлопал по щекам. Тот не просыпался. Палемон переместился к Афанасию и проделал ту же процедуру с таким же результатом.
– Да чтоб тебя...
Мусорщик злобно выругался, а потом перекрестил пекарю лоб.
Ничего не произошло.
– Ну помоги же! – Палемон вскинул голову и посмотрел в небо, – не мне, так ему!
Он залепил пекарю оплеуху. Голова того безвольно мотнулась.
– Подставь... – он нанёс ещё удар, – другую щёку!
Афанасий открыл глаза.
– Слава тебе... – прошептал Палемон, – Господи...
– Он... другое... имел в виду... – так же шёпотом ответил пекарь.
– Афанасий, надо убираться.
Он помог пекарю встать. Снова посмотрел на Тзира. Тот не шевелился.
– Господи... Что с ними? – потрясённо пробормотал пекарь.
– Все спят. Вот эти вечным сном. Но вот те скоро проснутся. Пора валить отсюда.
Палемон поднял Дарсу и закинул на плечо Афанасию головой вниз.
– Зачем ты так... – пекарь хотел перехватить мальчика поудобнее, на руки, но Палемон не позволил.
– Погоди, это не всё.
Он поднял бесчувственную Софронику.
– Придётся тебе двоих нести. Не бойся, удержишь, она сейчас, как пёрышко. Хотя неудобно, знаю.
Афанасий удивлённо распахнул глаза, когда Палемон закинул на другое его плечо женщину. Она и впрямь... почти ничего не весила. Будто призрак бесплотный.
– Неси обоих к ней в дом. И быстро.
– А ты?
– Я пока спеленаю парня. А то они сейчас все очухаются. И поспешу следом за тобой.
Афанасий кивнул и зашагал прочь из театра, тоже осторожно перешагивая через тела. Губы его беззвучно шевелились. Лицо белее мела.
Палемон снял со спящих пару поясов, подошёл к Бергею.
Пока возился с Тзиром и Афанасием, он пропустил метаморфозу оборотня. Так и не став во время "представления" полуволком в полной мере, Бергей лишь серой порослью на теле, не такой уж и густой, искажёнными чертами лица, да когтями отличался от человека.
Ещё недавно.
Но, видать, голос Софроники переборол взбесившуюся кровь ликантропа, что вошла в силу, о коей большинство его сородичей не могло и мечтать.
Превращение не в полнолуние. Среди бела дня...
Палемон зачарованно смотрел, как истончаются волосы, невесомым пеплом скатываются по обнажившейся коже и исчезают без следа. Втягивались когти, уменьшались и выпрямлялись скрюченные пальцы, "плывёт" лицо.
И вот уже перед мусорщиком лежал голый юноша, весь в синяках и глубоких порезах. Впрочем, и они исчезали буквально на глазах.