Софроника села на постели.
— Приступим. Все, пожалуйста, выйдите. Может быть опасно.
Палемон не двинулся с места, но Софроника на это ничего не сказала. Зато произнесла загадочную фразу:
— Да, и ты тоже останься, как без тебя-то.
Афанасий готов был поклясться, что эти слова относились не к Палемону. А к кому? Не к коту же.
Пекарь и Тзир вышли. Дядька прямо за дверью сел на табуретку, и положил на колени меч, которым проткнул эмпусу в переулке. Вот, вроде, обычная железяка. Уж точно ковали без заговоров, а поди ж ты — такую тварь завалила. Или нет?
— Не надо, Синеглазка, — попросил Палемон, — это плохо кончится для тебя.
— Да-да, очень опасно, прекрасная госпожа, давай лучше сразу убьём эту тварь, — предложил кот.
Эмпуса задёргалась сильнее.
— Мы должны знать, с кем имеем дело, — твёрдо заявила Софроника, — я знаю, какова цена.
— Скверная это цена, Синеглазка, — буркнул Палемон.
— Освободи ей голову, — твёрдо произнесла Софроника.
Палемон повиновался. Эмпуса тут же зашипела, показав длинные клыки.
А потом завыла.
Афанасий за дверью перекрестился.
Софроника наклонилась к Гермионе, взяла в левую руку её длинные спутанные волосы и рванула их так, что эмпуса заскулила. Вдова молча смотрела на неё, а ту будто судорога скручивала. Она извивалась, как змея, несмотря на ремни и верёвки. Но молчала, изо рта вырывались не слова, а шипение.
От кровати, стола, стульев, сундука для платьев, полок на стене повалил сизый дым. Он медленно закручивался в воронку вокруг Софроники. Стены таяли на глазах. Как и верёвки, стягивавшие эмпусу. И ковёр. Все предметы исчезли.
На полу проступила невесть откуда взявшаяся мозаика. Вернее, не совсем мозаика. Она не походила на римскую — здесь была просто пёстрая галька, спиральными узорами вдавленная в застывшую хрисму.
Хрисма — известковая штукатурка.
Эмпусу больше ничего не сдерживало, но она осталась лежать и продолжала дёргаться и извиваться. Совершенно голая. Хотя в ковёр её Палемон заматывал одетую.
Одежда Палемона, простая эксомида, вся исполосованная и перепачканная кровью, однако, никуда не делась. Как и Софроники. Вернее, не совсем так. Вместо длинного женского хитона вдова была теперь одета в странное платье. Ниже пояса пышные, многоярусные красно-синие юбки. А сверху… доспех из начищенных бронзовых чешуек. И шлем с гребнем из конского волоса.
И руки были обычными. Не прозрачными.
У Палемона же откуда-то появилась львиная шкура, надетая на голову, как шлем.
А ещё куда-то пропал кот. И вместо него в сизом дыму проявились очертания призрачной человеческой фигуры… с крыльями за спиной.
Гермиона скулила, изо рта у неё текла слюна, окрашенная кровью, только та быстро сворачивалась, превращалась в зеленоватые хлопья. Софроника будто взглядом её жгла, отчего эмпусу корёжило ещё больше.
Вдруг в это пространство без стен, ничто посреди нигде, залитое бледным мерцающим светом, ворвался ветер. Сизый дым закрутился сильнее и перед Софроникой и Палемоном соткалась из него ещё она призрачная фигура.
Никто не произнёс ни звука.
Так прошла вечность.
А потом померк неземной свет, в мир вернулись краски. Вновь проступили стены, украшенные росписью, на которой коренастый мужчина поражал из лука трёх мужей на пиршественных ложах. Снова появились стол и стулья.
Эмпуса, завёрнутая в ковёр, извивалась на полу. Кот стоял от неё на почтительном удалении, но на всякий случай прижал уши, угрожающе поднял одну лапу и выпустил когти.
Софроника лежала на кровати, под одеялом. Палемон, будто очнувшись от странного оцепенения, бросился к ней, опустился на колени.
— Ты слышал… всё? — произнесла она слабым голосом.
— Нет, — признался Палемон, — не всё. Но достаточно, чтобы понять, с кем имеем дело.
— Они оба… у него… И Луций… Он знает… Как Луций в шесть лет… принёс мне игрушку, — она улыбнулась через силу, словно тяжело больная, — свою любимую…
— Не понимаю, — признался Палемон.
— Он хотел узнать, что написано в «Одиссее» такого, чего не рассказывают взрослые. Был уверен, что ему читают не всё, — она смотрела в потолок, продолжая улыбаться, будто это воспоминание было особенно приятным, — его педагог посоветовал ему принести жертву, чтобы боги добавили ума. Вот он и принёс.
Палемон тоже улыбнулся через силу.
— Они оба у него, Мусорщик. Бергей и Диоген. И он… силён. Накачан силой, будто эолипил Герона паром. И благодаря мальчику станет сильнее.