Эолипил — паровая турбина Герона Александрийского.
— Ещё посмотрим, кто кого.
— Другого не остаётся, — произнесла Софроника, — но я уже не смогу вернуться так скоро, чтобы помочь тебе. Если только…
— Что? — наклонился он к её лицу.
— Проводник… Если будет проводник…
Она таяла на глазах. Ксенофонт запрыгнул на её постель и заурчал.
— Не надо, Кадфаэль. Мне не поможешь. Выполни своё предназначение.
Она посмотрела на Палемона.
— Позови Миррину. Хочу проститься.
Палемон выскочил за дверь.
Когда он вернулся с Мирриной, та было бросилась к патронессе, но Палемон удержал девушку за плечи.
— Нет, девочка моя… — прошептала Софроника, — обнять меня ты не сможешь.
По щекам Миррины градом хлынули слёзы. От Софроники осталась лишь полупрозрачная оболочка.
— Сейчас я хочу рассчитаться с долгами, — сказала Софроника, — Миррина, в таблинии, на столе лежит свиток с завещанием. Этот дом и лавка теперь принадлежит тебе, позаботься о других слугах. Я хотела, чтобы вы вдвоём с Луцием получили моё наследство, но не судьба.
Миррина рыдала, размазывая слёзы по щекам.
— Борись, Мусорщик. Змея не должна их получить. Никого из них.
— Прощай, Владычица, — произнёс он печально.
— Ненадолго, Палемон… — последние слова уже были едва слышны, — ненадолго…
Фигура Софроники растаяла в воздухе.
* * *
Афанасий хотел остаться, но Палемон чуть ли не силой выпроводил его домой:
— День сегодня был тяжёлый, а что завтра будет, страшно и представить. Лучше пока отдохни.
— Я и тут могу, — сказал пекарь.
— Я не гоню тебя, — покачал головой Палемон, — и помощь твою приму с радостью. Но пока можно, лучше сходи домой. Родных проведай.
Афанасий пребывал в полнейшем смятении чувств. То, чему он стал свидетелем в последние дни, а особенно часы, могло выбить землю из-под ног у кого угодно.
— Как там она? — спросил он у Палемона.
Тот покачал головой и после этого ещё настойчивее принялся пекаря выпроваживать «отдохнуть». Афанасий понял, что от него ничего не добьётся, и подступился было к заплаканной Миррине, но и та ему ничего не сказала, лишь снова разрыдалась, оставив пекаря с подозрениями, что вдова умерла.
Выйдя из дома, он вспомнил о Фероксе и Ретемере, которым помогал выбраться из театра. Надо бы выяснить, как они, ведь оба ранены, и весьма серьёзно. К сожалению, он понятия не имел, где их сейчас искать. Там, в толчее и суматохе, стремясь вернуться обратно в театр, он перепоручил заботу о раненых буквально первому встречному, кто, как ему тогда показалось, столь же неравнодушен к страданию ближнего, хотя и не христианин. Просил помочь им добраться до дома Мофия Эвхемера.
Однако, как выяснилось, врач их не видел. В тот день ему пришлось оказывать помощь многим людям, но среди них не было доктора и гладиатора. Афанасий корил себя и рвался искать, но домашние не пустили.
Они, а также все соседи, братья во Христе, встретили главу общины в большом страхе. Никого из них, разумеется, в театре не было, но слухи о случившемся распространились по городу со скоростью лесного пожара. Община хоть и старалась обособиться, но не настолько, чтобы люди ведать не ведали, что происходит вокруг. Многие, скрывая веру, с соседями-язычниками продолжали общаться, как ни в чём не бывало.
— Что случилось-то?
— Говорят, бес в человека вселился, — сказал один из мужчин, — язычники идола своего славили, бабу-демоницу, вот беса и вызвали.
— Что же теперь будет, Афанасий?
— Молитесь, братья и сёстры, — отвечал пекарь, — и укрепитесь сердцем. На всё воля и милость Господня.
— Ты видал ли, как злы римляне? Оружных людей на улицах не счесть.
В городе и правда было полно солдат. И «Бодрствующих» и стационариев. Видать, после того ужаса, что творился в театре, никому из них начальство не дало отдыха.
И все дёрганные, на взводе. Пока Афанасий до дома дошёл, трижды с расспросами прицепились. Кто таков? Куда идёшь и за каким делом?
— Харитон? Ты здесь ли? — позвала Евдоксия.
Из-за спин единоверцев выглянул рослый молодой мужчина.
— Здесь я, тётушка Евдоксия.
— Скажи, что начальники-то говорят?
— Да я ведь сам не знаю. Всю ночь по улицам ходили, с утра отсыпался.
Этот молодой человек был добровольцем, служившим в рядах «Бодрствующих», по ночам город от пожаров берёг. Мало кто из общины имел дело с властями, но Афанасий сам парня благословил. Занятие сие достойное, но самое главное — находясь поближе к начальству, Харитон мог вовремя упредить единоверцев, ежели язычники вознамерятся устроить очередные гонения.