Бородатый «сынок» с седыми прядями, наконец, удостоил его взглядом и медленно проговорил, растягивая слова:
— Ка-а-ак сы-ы-ыр?
— Точно, — кивнул толстяк, — и девочку будешь получать. Хочешь девочку?
Палемон смотрел на него, не мигая.
— Ну что? По рукам?
Палемон не шелохнулся.
— Мы теряем время, господин, — сказал «ячменник», — видишь же, он туп, как полено. И совсем не боец. Подумаешь, здоров, как бык. Толку от этого не будет. Бесполезный кусок мяса.
Толстяк покосился на него, поджав губы. Потом посмотрел на Палемона. Выражение лица у того не изменилось. Всё та же улыбка. И полное отсутствие мысли в глазах.
— Оставь парня в покое, Помпоний, — сказал хозяин, — твой человек дело говорит.
Толстяк вздохнул, пробарабанил пальцами по столешнице и встал.
— Ладно, Урс, пошли отсюда. Похоже, этот вол и верно ни на что не годен.
Они удалились.
Палемон повернулся к своей каше. Доев, встал из-за стола и направился к выходу.
Диоген, торопливо дожевав ещё пару ложек, поспешил за ним. Почему-то ему вдруг стал любопытен этот человек.
Палемон заглянул в неприметную дверь у входа в большой рыночный перистиль и вышел наружу, вооруженный метлой и деревянной лопатой. А ещё тачкой. Её он и покатил на площадь, раздвигая встречный людской поток. Пройдя несколько шагов, остановился. Лопатой подобрал с мостовой воловью лепёшку и закинул в тачку. После чего двинулся дальше.
Диоген, увидев такое, поморщился, почесал отросшую бородку. Интерес его к мусорщику-золотарю, занятому наибанальнейшим сбором дерьма, мгновенно улетучился и бывший легионер, вздохнув, отправился в мансион, обдумывать предстоящее путешествие в Филиппы.
Вся агора была заполнена деревянными прилавками и плетёнными из лозы или полотняными навесами. Где-то в дальнем конце блеяли овцы и повизгивали свиньи. Их пугал запах крови у мясных рядов. Его пытался перебить аромат свежеиспечённого хлеба. Возле бассейна в центре торговали рыбой, ближе к выходу зеленью. За портиками по периметру перистиля прятались входы в несколько таберн. Поблизости от них кучковались пьяницы.
Ругались возчики, чьи телеги не смогли разъехаться на въезде. Надрывали горло зазывалы. Вдоль торговых рядом прогуливались почтенные матроны в сопровождении рабынь. Сновали носильщики.
Солнце перевалило за полдень, и агора мало-помалу начала пустеть, ибо большинство жителей городка и приезжие стремились завершить торговые дела до наступления полуденного зноя.
Однако суеты тут пока что хватало. Народ торговался, спорил, кричал, кто-то веселился. С языка на язык перетекали новости и сплетни. Греческий и латынь, всё вперемешку.
— А вы слыхали, Гектор в Риме сразился в шести боях и во всех победил!
— Да уж, удачно Помпоний его продал.
— Что же он теперь ходит с кислой рожей? Думает, что продешевил?
–… Вот я и говорю, он совсем обнаглел! Тридцать пять денариев! Он возомнил себя ритором?
— Кто? Помпоний? — встрял в разговор двух явно состоятельных мужей какой-то зевака.
— О чём ты, уважаемый? Мы обсуждаем Аргея, учителя грамматики.
— А, простите, почтенные, не расслышал.
— Бывает, — пожал плечами хорошо одетый мужчина и снова повернулся к своему собеседнику, — он за двоих детей берёт такие деньги, надеюсь?
— Какое там! За одного! Поистине, воспитать достойного сына всё дороже и дороже…
— Боги, неслыханная жадность! Но, может, он учит ещё и арифметике?
— Вовсе нет! Только чтение и письмо. И хочет получать, как ритор.
— Э нет, дорогой Кимон, ритор слупил бы с тебя сотню.
— Кошмар. А отрок потом начнёт читать всякие непристойности. Уж лучше уделить внимание счёту, куда полезнее в делах.
–… И тогда царь Децебал бросил в лицо своим палачам…
–… Сезам отборный! Подходи, покупай!
— Сколько хочешь за модий?
— За сто денариев отдам.
— Сколько?! Богов побойся, несчастный! Агорей тебя накажет за обман! Тут же красная цена — семьдесят!
Агорей — «рыночный», эпитет Гермеса. Сезам — кунжут. Модий — мера объёма, 8,754 литра.
— Ай, зачем говоришь такую глупость, чтоб ты был здоров, уважаемый! Настоящий индийский сезам ты нигде не найдёшь дешевле!
–… А вы слыхали, люди, Август издал указ собрать всю монету прошлых цезарей, а взамен выдавать новую. Говорят, в Италии уже так и сделали.
— Это ещё зачем?
— Чтобы переплавить и новую отчеканить. Дескать, старая пообтёрлась.
— Я слышал — что по весу новые денарии меньше!
— Какая чушь! Кто говорит такое?