Весна вступила в свои права, потекли ручьи, вспучились реки. От Павталии он шёл берегом Стримона, по довольно оживлённому тракту. Встречал проезжих людей, даже говорил с ними, уже не скрываясь. Расспрашивал дорогу. Призрачный огонь начал звать на юго-запад. Его предупредили о развилке возле озера Керкиней. Нужно идти направо. Некоторые из этих встречных людей навечно остались лежать в придорожных кустах, но кого-то он отпустил, упиваясь властью. Мог убить, но не убил. Это тоже власть.
Слишком много крови позади. Так не могло продолжаться бесконечно. На него началась охота.
Озеро, длинное и узкое летом, сейчас разлилось широко, будто море. Давно ожидаемое, оно возникло перед ним внезапно. Сердце бешено колотилось — он не смог оторваться. Вдалеке, за деревьями появились конные и пешие, их было много. Десятка полтора или даже больше. Визгливо заливались псы.
Он стиснул зубы. Бежать некуда. Охотники загнали волка.
Что было потом?
Тьма. Густая, липкая, как смола. Голова раскалывалась, будто кто-то вбил в неё раскалённый гвоздь и оставил его там, чтобы он ржавел и гноил всё вокруг. Трудно дышать, потроха будто скручены. Во рту кровь.
Удар. Ещё один. Они не останавливались. Ноги, руки, спина — одна сплошная боль. Кто-то кричал. Все звуки смешались — хлюпанье воды, хриплое дыхание, удары, удары, удары… Голоса, злые, чужие.
— Ну что? Подох?
— Похоже.
Тело не слушалось, оно сейчас существовало отдельно от погасшего разума. Пыталось бороться.
— Не, смотри, шевелится ещё.
— Переверни-ка его, Стенон.
Черное и серое поменялись местами.
— Это точно он? Ты погляди, мальчишка ведь совсем.
— Сомневаешься? Забыл, что Ферекл шепнул, когда кончался? Все приметы подходят.
— Вижу. А всё одно, не верится, что такая вот сопля Ферекла уработала.
— Жилист, сука.
— Ладно, режь ему башку, да пошли.
— Не, так слишком просто. Разозлил меня этот сучонок безмерно.
— А как ты хочешь? Десять раз его убить?
Смешок.
— Вот именно.
Снова смешок, но теперь скорее удивлённый.
— Это как?
— В Скаптесилу отвезём.
— Да нахера? Вот ещё, такой крючище делать!
— Не скули, тут недалеко. Зато хоть полста денариев дадут. А, парни?
— Да щас, жди! Хер без масла ты за эту падаль выручишь. Он подохнет по дороге.
— Спорим, что нет? Топор ставлю.
* * *
Серое небо. Сколько уже прошло дней, как он видел его в последний раз? Не сосчитать. Здесь, в яме, почти не ощущалась смена дня и ночи. Шахта слишком глубока и солнцу никак не пробиться до её дна. Вся гора, будто огромный муравейник прорезана сотнями куникул. Большинство не шире и не выше четырёх локтей, квадратные в сечении или сужающиеся кверху.
Куникула — штольня, горизонтальная или наклонная горная выработка.
Порода мягкая, сланцы с кварцевыми золотоносными прожилками. Обрушение выработок происходило постоянно, не спасали никакие крепи. И тогда Мойры или Парки обрезали за раз сотни нитей несчастных судеб, даруя узникам избавление от бесконечного мучения.
Внутри проклятой горы царил вечный мрак. Только надсмотрщики ходили с масляными лампами, а как убирались наверх, так куникулы погружались во тьму. Рабы и трудились зачастую вообще без света, передавая тяжёлые корзины с породой по цепи. Каждый узник перетаскивал очередную на десяток шагов и оставлял соседу, забирая у него пустую. Люди медленно ползли вперёд, колыхаясь туда-сюда, будто гусеница в древесной коре.
Лампы полагались только «грызунам», как здесь называли рубщиков. Рабы привыкали к темноте и щурились даже при виде слабого огонька. Смену дней и ночей они могли определить только по уходу и новому появлению надсмотрщиков. Бергей поначалу пытался считать, но быстро сбился. Живодёры с палками сменялись и часов отдыха рабам выпадало куда меньше, чем их мучителям. Время для попавших сюда остановилось навсегда.
Жили здесь недолго. Сланцевая пыль, изнурительная работа собирали обильную жатву. Хорошо кормили лишь «грызунов», вот тем удавалось протянуть несколько лет, хотя их работа была не легче, чем у остальных.
Рабы быстро слабели. У большинства к исходу первого месяца каторги не оставалось сил драться за еду и «грызуны», кои изначально были крепче других, за что и получали в руки кирку вместе с усиленным питанием, часто становились царями куникул.
Бергей плохо помнил, как оказался в Скаптесиле. Провалялся в полузабытье в какой-то телеге. Он даже не догадывался, что схватившие его, всю дорогу смотрели на полубезумного пленника с ужасом. А всё потому, что знали толк в битье, ранах и увечьях. И весь их опыт говорил — парень уже должен был ехать на лодке с мрачным Перевозчиком, ну или куда там держат посмертный путь всякие варвары. Везли, и поначалу посмеивались на счёт удачного разрешения спора. А потом перестали. Пленник очнулся и совершенно передумал подыхать. Страшного вида кровоподтёки сходили прямо на глазах.