Они вернулись на дорогу и зашагали на север. Шли, пока Дарса не начал хромать. Он совсем сбил ноги. Вообще-то был привычен бегать босиком, хоть и сын знатного воина. Слишком мал ещё, чтобы постоянно в сапогах щеголять, их мать выдавала для торжественных случаев, в остальное время Дарса ничем не отличался от детей коматов. Однако за минувшие месяцы мальчик совсем мало ходил — малолетних рабов или везли на телегах, или на корабле. Отвык.
Палемон, увидев, что Дарса спотыкается на каждом шагу, наругал его за молчание. Они свернули в лес. Только сейчас мальчик заметил, что новый знакомый тоже бос, да и вообще одет очень бедно. Как-то это плохо вязалось с диковинным топором, отделанным серебром.
Лес тут был… Да разве это лес? С точки зрения юного дака — так, кусты.
Дарса всё время опасался погони, оглядывался, но Палемон, кажется, совсем её не боялся.
— Заночуем здесь, — заявил он, присмотрев удобную полянку, — вон, сухое видишь? Ветки ломай и сюда тащи.
Он оглядел окружавшие их заросли маквиса и проворчал:
— Не степь и на том спасибо.
Кремень и кресало у Палемона нашлись в том же футляре, где помимо топора лежало еще несколько полезных вещей. Здоровяк высек огонь, скормив искрам найденный сухой мох, а потом тонкие веточки. Вскоре костёр разгорелся.
— Увидят? — опасливо спросил Дарса.
— Наплевать, — беспечно ответил мужчина, — ничего не бойся. Тебя теперь никто не тронет. Здесь мы заночуем. Подождём Софронику.
— Ту женщину? — переспросил Дарса.
— Да. Она утром поедет в Филиппы, и мы присоединимся к ней.
Он развязал узелок и протянул Дарсе лепешку.
— Ешь.
Им передали и флягу из тыквы с водой. Вскоре живот у мальчика перестал жалобно урчать, он пригрелся у костра. Тот пожирал хворост с пугающей быстротой и Палемон, ворча, бродил по округе, рубил и ломал сушняк. Дарсу больше не тормошил, позволив отдохнуть и мальчик впал некое оцепенение, почти блаженное.
Он вновь смотрел на огонь не равнодушно и весёлое пламя снова обещало ему… что-то.
«Всё будет хорошо. Теперь вот точно».
На небе зажглась россыпь звёзд, ярко сиял серебряный месяц убывающей луны.
Палемон, закончив заготовку хвороста, уселся возле огня напротив мальчика. Спрятал топор и достал из всё того же кожаного футляра несколько ножей. Рукояти у них были странными, для руки неудобными — узкое продолжение клинка без деревянных накладок, без какой-либо обмотки. На них в свете костра тоже угадывался узор. И здесь серебро? Странное оружие, а уж какое дорогущее и не представить.
Палемон осмотрел их, попробовал пальцем заточку и убрал. Затем взглянул на Дарсу так, будто впервые увидел и, задал вопрос, который мальчик ожидал давно, но он всё равно застал его врасплох, ибо был произнесён очень странным тоном:
— Ну что. Теперь к делам нашим. Скажи-ка мне, парень, ты кто? Как тебя зовут?
— Пер, — пробормотал Дарса первое, что пришло в голову.
Пер — «мальчик» на гетском.
— Мальчик, не ври мне, — спокойно заявил Палемон на языке гетов, — как тебя мать звала?
— Дарса, — буркнул сын Сирма нехотя.
— Какое хорошее имя, — улыбнулся Палемон, — с таким именем неужели меня боишься? Не бойся и не прячься. Я же сказал — с тобой больше ничего плохого не случится.
Дарса смотрел на огонь.
— Кто твои отец и мать?
Дарса шмыгнул носом. Отвернулся.
Палемон подсел к нему и обнял, провёл ладонью по волосам. Жёсткая могучая лапа. Такая голову, как яйцо расколет. И не ребёнку, а взрослому мужу.
— Ясно. Римляне их убили?
Плечи мальчика вздрогнули.
— Я не римлянин, малыш. Не бойся меня. Расскажи о себе.
И Дарса заговорил. Сначала медленно, помня, что нельзя чужому человеку душу выворачивать, он злым колдуном может оказаться и порчей со свету сжить. Но если имя назвал — тут уж не спастись.
Постепенно, слово за словом, он позабыл об этом, всё больше частил, начал всхлипывать, а в конце концов не выдержал и заревел, не вспоминая более о том, что он сын могучего и достойного воина и показывать такую слабость, да ещё и незнакомцу — великий стыд.
Палемон крепче прижал его к себе, гладил по волосам. Слушал очень внимательно, не перебивая.