— Тебя эти так зовут?
— Нет, — сердито ответил мальчик, — это я сам себе придумал. Когда стану великим гладиатором, весь Рим будет моё имя выкрикивать!
— Ясно. А эти как зовут?
— Минут, — буркнул мальчик, и добавил, — иногда ещё Скатон.
Скатон — миска. Минут — мелкий.
Бергей некоторое время ел молча. После рудничного прогорклого варева эта трапеза казалась пищей богов.
— А почему ты хочешь стать гладиатором? — спросил юноша.
— Потому что их все обожают. И подарки дарят. И едят они от пуза. И слава знаешь, какая? Когда кого убьют, то иногда даже статуи им ставят.
Гладиаторы.
Бергей пытался припомнить, что рассказывали друзья отца об этом обычае красношеих. По правде сказать — немного. Дескать, любят римляне кровавые зрелища. Норовят стравить друг с другом своих пленников и собираются большими толпами смотреть, как эти бедолаги режутся насмерть.
«Когда кого убьют».
«Когда». Не «если».
— Так их ведь убивают, — заметил Бергей, — на потеху красношеим.
— Кому? — не понял Фламма.
— Римлянам.
— Ну и что. Все умирают. Лучше так, чем до старости на кухне торчать, как старый Сальс.
Бергей вспомнил рабов-поварят в родительском доме. Он никогда не задумывался, довольны ли они своей долей. Сам бы он такой не желал. Но Фламма ведь, похоже, раб с рождения, другой жизни и не знал.
А мальчишка ещё добавил гирьку на весы, что измеряли преимущества бытия гладиаторов:
— И женщин им приводят красивых.
— Тебе рановато о женщинах думать, — фыркнул Бергей.
Фламма надулся. Смотрел, как Бергей куском лепёшки вычищает миску.
— Тебя, наверное, ретиарием сделают.
— Кто такой ретиарий?
— Это рыбак. У него трезубец и сеть. А я, когда вырасту, непременно стану секутором.
— А это кто такой?
— У него щит большой, как у легионера, меч, и шлем красивый. И он с ретиариями дерётся. А ещё лучше мирмиллоном, у него ещё красивше шлем.
— Значит, я стану ретиарием, а ты меня убивать будешь?
Фламма замялся. Не ответил.
Бергей отодвинул миску и подумал, что не представился. Называть своё имя римлянам он не собирался, да те уже дали понять, что им наплевать. Но к этому парнишке он почувствовал симпатию.
— Меня Бергей зовут.
На кухню заглянул стражник.
— Эй, новенький, ты закончил? Пошли.
Он отвёл Бергея обратно в камеру и запер.
От невероятно сытного ужина веки юноши налились свинцом, неудержимо клонило в сон. Он чувствовал, что сил ещё очень мало. Но мышцы почти не болели и кости не ломило, хотя кожа щедро расписана скверного вида кровоподтёками.
Борясь со сном, он обдумывал слова Фламмы.
Гладиаторы бьются насмерть.
И не голыми руками — оружием. Вот это, пожалуй, самое важное.
Эта внезапная перемена, новая напасть, Бергея совсем не напугала. Наоборот, он вновь увидел потерянный путь к спасению для себя и брата.
Из подземелья не было выхода, там его захлестнуло отчаяние, он хотел умереть. Но теперь совсем другое дело. Пусть они будут бить его, истязать. Наплевать. Он вынесет всё ради Дарсы. Эти дураки сами дадут ему в руки оружие.
И тогда он убьёт их всех.
Глава X. Умные книги
Жизнь в провинции куда приятнее, чем в огромных городах. Те, полисы, что в своё время были столицами великих держав, не идут ни в какое сравнение с уютными и зажиточными Филиппами. Взять, к примеру, Эфес, в котором Диоген жил в годы юности. Там вечная толчея, огромные толпы народа снуют по улицам. Среди них полно искателей лёгкой наживы, попросту проходимцев.
Некоторые выдают себя за прорицателей, оракулов никому не известных богов, жрецов неведомых культов. Сочиняют туманные пророчества, которые можно толковать так, что они подходят на все случаи жизни, и потом гребут лопатой деньги с доверчивых простаков.
Хуже иных бед в большом городе — приезжие варвары. Глядят на храмы и статуи, разинув рты, оскорбляют достойных граждан своим видом, дикарской одеждой и нечёсанными бородами. К женщинам относятся без почтения, норовят оскорбить, ибо не знают, как отличить добропорядочную матрону от «волчицы».
Но и жизнь в глухой деревне Диогена не привлекала. Совсем не хотелось оказаться в такой дыре, где тогу надевают только собираясь на похороны соседа. Вокруг сплошь неграмотные пастухи, потому разговоры ведутся лишь о погоде и приплоде скота. А крестьянин, который владеет упряжкой мулов, мнит себя богатым хозяином жизни.