Калвентий вздохнул.
— Н-да. Ликантропы, эмпусы… Как всё стало сложно. Нет, чтобы по старинке резать людей, за деньги. И мотивы простые, и что делать с такими душегубами понятно, да и ловить не так уж сложно. А с этими как?
Он вновь посмотрел на книгу, которую всё ещё держал в руках.
— И венефики-отравители… Ладно. Пожалуй пойду.
Басс шагнул к двери. Остановился.
— Слушай, а продай-ка мне эту книгу про отравителей.
— Она пока всего одна, — смутился Диоген, — и редкая. Госпожа Софроника желает, чтобы такие перед продажей переписывали.
— Ну так перепиши. Я её куплю, обещаю.
Диоген воссиял. Определённо, у него открылся новый талант. Вот бы его превратить в талант полновесный.
Талант — античная мера веса, около 26 килограмм.
Калвентий попрощался с Луцием, условился с ним встретиться, если узнает что-то новое. И удалился.
Не успел Диоген вернуться к чтению, как перед входом в лавку восьмёрка рабов опустила на мостовую роскошные носилки. В них приехал молодой мужчина, одетый богато, совсем не по эллинской моде. Он вошёл внутрь, поглядел на Диогена, будто муху увидел, и сказал небрежным тоном:
— Ты новый раб Софроники? Я оставлю подарок для твоей хозяйки. Смотри, отдай его только в её руки, в целости передай! Я потом всё проверю и спрошу, если что не так!
Ну, вот, началось. То самое, о чём его предупреждала Софроника.
— Уважаемый! — новоиспечённый книготорговец ответил громко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — я человек новый, потому сам представлюсь. Моё имя — Луций Корнелий Диоген, я римский гражданин и отставной легионер. И уж, конечно, не раб. А теперь, пожалуйста, назови своё имя!
Незнакомец поначалу не сказал ничего, слов не нашлось. Он ошалело посмотрел на Луция, будто статуя заговорила с ним человеческим голосом.
— Я Гай Юлий Антиной, — ответил он, справившись с удивлением.
Тон, впрочем, так и остался высокомерным.
Антиной положил на стол нечто, завёрнутое в вышитую ткань и сказал Диогену:
— Отдай это… — он скривил губы в усмешке, — своей хозяйке. Гражданин.
Он вышел наружу. Луция хотя и разозлил пренебрежительный тон молодого человека, но любопытства не убавил. Диоген выглянул за дверь, посмотреть, что это за чудо его посетило.
Красавчик важно сел в лектику, рабы подняли её и удалились.
Диоген уже хотел вернуться в лавку, но тут заметил, что и за визитёром, и за ним самим наблюдали ещё двое молодых людей, одетых в белоснежные тоги. Один из них был довольно толст, на его пухлых пальцах блестело по перстню. Другой выделялся меньше.
— Смотри-ка опять Антиной в лавку Софронике заходил. Домой она его не зовёт, так он сам сюда таскается, — сказал толстяк, — как собачка.
Его приятель ответил:
— Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить. Был бы он беден, а она, наоборот, богата, я бы ещё понял.
— Да уж, с его-то деньгами клеиться к саге…
Правая рука Диогена сжалась в кулак. На скулах заиграли желваки. Богатенькие мальчики это заметили.
— Смотри, смотри! Недоволен! — хохотнул толстяк.
— Сейчас загавкает! Пошли-ка, Агелай, тут злая собака!
Они удалились.
Диоген вернулся в лавку. Остаток рабочего дня прошёл для него спокойно. Зашли ещё два человека, посмотрели кое-какие свитки, но ничего не купили. После полудня уже никто не пришёл. Диоген остался в одиночестве.
Он продолжил разбирать книги. Большим спросом пользовались любовные истории, описания дальних странствий и приключений. Такими было заполнено несколько шкафов. Диоген зашёл во внутреннее помещение лавки и начал увлеченно рыться в свитках.
Пока перебирал их, заметил, что в шкафах развелась паутина. Верно говорила Софроника, от неё спасу нет.
Один из папирусов выскользнул из футляра. Диоген подобрал его и хотел уже поставить на место, но не удержался и чуть развернул.
И обмер.
То было сочинение о двух влюблённых, которые преодолели множество препятствий на пути к счастливой жизни. Называлось «Габроком и Антия». Написана книга была несколько коряво, но лет шесть или семь назад Луций считал её гениальнейшим творением.
Ну ещё бы. Именно он сию книгу и написал.
Цель тогда преследовал простую — развлечь Юлию. Дорогие подарки он делать не мог, но решил подарить нечто удивительное. Своей цели книга достигла, Юлия поняла, на что так изящно намекает Диоген, сочиняя про преодоление препятствий меж любящими сердцами.
Ему стало стыдно. Сейчас он понимал, что история вышла редкостной ахинеей, и не стоила чернил и папируса, на неё потраченных.