— Человек тут крутился. Не понравился он мне. Вида такого, знаешь, разбойного. С серьгой в ухе.
— Не видел такого, — проговорил Дарса с набитым ртом.
— На улицу выходил? — строго спросил Палемон.
— Нет.
— Врёшь ведь.
— Да я только за котиком. Там тачку катили, а Ксенофонт не видел. Разлёгся посреди улицы. Чуть не задавили его, а я спас.
— Вот ещё вздор-р-р какой! Не было этого! — произнёс чей-то незнакомый голос.
Дарса от неожиданности вздрогнул, огляделся по сторонам, но никого постороннего не увидел.
Палемон нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.
— Ты чего так медленно жуёшь? Голодный же.
— Не могу я быстрее, — виновато сказал Дарса, — не получается.
— Это потому, что долго кормили плохо, — заметил из-за прилавка Афанасий, — теперь вот кусок в горло не идёт. Ничего, всё наладится.
— Да ворон он считает.
— Вовсе и нет, — насупился Дарса.
— Ладно, — Палемон поднялся из-за стола, — пойду я, толстяк там изворчался.
— Да ты не беспокойся, — сказала Евдоксия, помешивая похлёбку, — никто тут чужой не крутился. Здесь во всём квартале только наши живут.
Палемон кивнул и удалился.
Дарса посмотрел ему вслед. Он уже знал, что «наши» для Афанасия и Евдоксии — это такие люди, что, входя в дом, поминают рыбу и крестят пальцем лоб. Об иных горожанах и приезжих обитатели инсулы и лавки отзывались нередко неодобрительно. Особенно об изиаках.
Палемон лоб не крестил, но Евдоксия как-то, в разговоре с племянником, назвала постояльца «хорошим парнем». И добавила;
— Ты с ним поговори как-нибудь.
— Да повода нет, — отмахнулся Афанасий.
Потом они дружно посмотрели на Дарсу, а когда он заметил их взгляды, переменили тему.
Палемон ворочал в пекарне мешки с мукой, как пушинки, и воду таскал от ближайшего фонтана. При этом Евдоксия охала, ахала и норовила его плотнее накормить, а когда он отшучивался и сбегал, переносила благодарность на Дарсу. Именно поэтому мальчик так медленно жевал. Закормила она его.
Дарса слышал, как они обсуждали занятие постояльца. Неодобрительно. Ему было стыдно, это же он проболтался, рассказал Афанасию, что Палемон устроился к Гаю Помпонию. Пекарь поначалу будто даже перепугался.
Потом Афанасий и Евдоксия долго ахали и шептались про «поговорить» и «отмолить». Дарса ничего из их слов не понял.
Палемон по-прежнему оставался загадкой для Дарсы. Кто этот загадочный человек, спасший его от рабства? Тот ничего о себе не рассказывал, не делился планами относительно их будущего. Хоть мальчику не было ещё и десяти лет, но он знал, что не бывает таких добряков, готовых помогать чужим людям за просто так. Все искали какой-то выгоды, хотели награды за добрые дела.
Дарса задумался и не заметил, как на соседний табурет прыгнул кот. Он уставился на Дарсу жёлтыми глазищами, почесал задней лапой себе за ухом, потом раскрыл пасть и громко мяукнул.
— Мяу, — сказал Дарса в ответ.
Ксенофонт фыркнул и распушил хвост. Дарса разглядывал его с удовольствием. Здоровенный кот, а шерсть какая густая! Будто пушной зверь, только и они на лето линяют. А этот мог похвалиться роскошной серой шубой, которая лоснилась и блестела на солнце. Ксенофонта мальчик полюбил с первого взгляда, как только они с Палемоном здесь поселились. Афанасий рассказал, что кот заявился сюда жить в тот же день, что и они.
— Он будто не ко мне пришёл, а к тебе. Смотри, всё вокруг тебя крутится, — посмеивался пекарь.
Дарса отломил веточку от миртового куста, что рос во дворе возле имплювия. Пощекотал кота, почесал его за ухом, а потом принялся водить ею у него перед носом. Кот нехотя стучал по ней лапой. А потом схватил ветку зубами, вырвал из рук Дарсы и унёс в угол. Положил на пол и долго смотрел на неё. Потом потеребил лапой.
Имплювий — бассейн для сбора дождевой воды в римском доме.
Дарса хихикнул.
Кот посмотрел на него, фыркнул и куда-то важно удалился.
Мальчика окликнула Евдоксия, попросила помочь перебрать крупу. Занятый этим делом, он начал раздумывать, какая же всё-таки работа у Палемона, что хозяева так распереживались. Тот ему рассказывал только то, что учит людей драться разным оружием. Поглощённый в размышления, он снова услышал незнакомый голос, хотя и не сразу это осознал.
— Боже мой, какое унижение! — пробормотал некто смущённым тоном.
Дарса обернулся, ища того, кто сказал эти слова. Но вокруг никого не было. Евдоксия помешивала бульон в котелке, Афанасий вовсе стоял спиной к нему и пересчитывал монеты. Ксенофонт сидел на полу, раскорячившись пузом кверху и сосредоточенно вылизывал себя под хвостом. Почувствовав взгляд Дарсы, посмотрел на него и мяукнул.