Да у моря синего,
Стоит город Херсонес.
Язадаг приобнял за талию Фидан, и они пошли по кругу, пританцовывали, отбивая ритм песни.
Как к воротам Херсонеса
Войско царское подходит,
Из ворот народ выходит,
Гаталу поклоны бьёт!
На серебряном на блюде,
Меч выносят золотой!
Фидан и Язадаг остановились, стали напротив друг друга. Язадаг поклонился девушке, вынул из ножен меч, простой, без украшений, длинный, с кольцом-навершием, перебросил клинок Фидан. Та его легко поймала на лету и завертела над головой, да так споро, что глаза воинов еле успевали его ловить.
Изящно, без видимых усилий, будто не мечом, а платочком махала. Меч блестел в свете костра, со свистом рассекал воздух. А Фидан вертелась на четыре стороны, не сбиваясь и замедляя темпа.
Народ теперь только на неё и глядел, а девушке будто и дела до них не было. Она на Язадага смотрела. Тот не утерпел, и пустился вокруг в пляс. Да так близко от неё, что казалось — сейчас зарубит. Но клинок воина так и не коснулся.
Урызмаг замолчал, весёлая песня закончилась. Меч вернулся обратно к Язадагу. Он проводил Фидан и усадил её на прежнее место. Да и не удержался, похвалился перед всеми:
— Это я её научил! Вот, глядите, как славно вышло!
Но ему неожиданно возразил Асхадар:
— Это всё баловство и забава. В настоящем бою от такого толку не будет!
— Забава? — усмехнулся Язадаг и подмигнул Фидан.
Кто-то из пожилых воинов сказал:
— Эх! Хороша девка! Был бы я молодым…
Фидан обернулась, чтобы отыскать того, кто это произнёс, но не нашла, зато услышала шипение Шатаны:
— Ничем не хороша! Старая и тощая. И по всему видно, что не девка уже. Вон как глазами зыркает!
— Да кто ж из наших парней пойдёт в род далосаков? — негромко вздохнула другая женщина.
Стало быть, Фидан «из далосаков». Вот, как они говорят, вот, что на уме у них. Это почти что оскорбление. Если мужчине сказать. Далосаки — это «те, кто под женщиной». Так языги иной раз норовили назвать восточных родичей. От очагов пращуров языги вышли первыми, ушли дальше всех, потому им более других претит древний обычай, когда женщины родом правят. Уже и у роксолан такого нет, но они всё равно далосаки. Настоящий мужчина под женщиной не лежит. Верно говорили отцу старики — не всякий в роду Сайтафарна согласится стать мужем для Фидан. К себе бы в шатёр её утащить — многие бы в первый ряд выскочили. А к роксоланам, в чужой род ехать… Это не для них. Непросто отцу будет.
Да, это оскорбление для мужчин, а для неё, скорее, наоборот. Как повернёшь, как себя подашь.
Фидан этим змеищам не ответила, сделала вид, что не расслышала. Но ухажёров, что заигрывали с ней в тот вечер, почему-то убавилось.
Праздник завершился за полночь. Немногие остались стоять на ногах к концу пира. Большинство народу уже храпело, разметавшись кто где. Одни на расстеленных коврах, другие прямо на земле, возле остывающих углей.
Фидан было не до отдыха. Она поглядывала в сторону Шатаны. Та тоже время от времени кидала в сторону царевны косые взгляды, а ближе к рассвету удалилась в ближайшую рощицу с Язадагом. Только тогда Фидан с облегчением вздохнула.
Ей хотелось прибить завидущую вдовушку. Просто так, взять и руками придушить, чтобы знала, как про Фидан гадости говорить.
Но нельзя, в гостях она, ссору на пиру никто не одобрит. Пришлось терпеть, а та много всякого нашипела.
Злоба не покидала Фидан. Хотелось ответить хоть чем-нибудь.
Она ушла к зарослям тёрна и бузины. Ещё на охоте собирала всякое, на что глаз ляжет, к ворожбе подходящее. Мать учила — надо тебе, не надо, заметила — возьми. Кто знает, когда пригодится? А тут вдруг сама по себе нашлась и трава любистка, и перо, оброненное чёрной птицей, и увядшие стебли мака. Как по заказу. И всё это запасливая дочь мудрой матери прихватила с собой. Ну, держись теперь Шатана! Будешь знать, как языком трепать! Ты у меня до утра в кустах просидишь, животом скорбная! Или красными пятнами наутро покроешься!
Летняя ночь коротка, вот уже и небо на востоке посветлело. Скоро вспыхнет над далёкими горами небесный огонь, золотой лик Хузаэрина.
Полянка была занята. Посередине, прямо на земле сидел тот самый раб Армаг. Он медленно раскачивался, закрыв глаза, и что-то шептал.
Фидан зачем-то стала подкрадываться к нему, скорее из баловства, но раб не дал застать себя врасплох, открыл глаза.