Девушка вздрогнула, почувствовала присутствие чужой колдовской силы.
— Ты чего здесь, царевна? — спросил русобородый растрёпанный раб.
— Что же, нельзя? — нахмурилась она.
— Как же я запретить могу? Ты гостья моего господина. Я просто удивился, что тебе не спится.
Она не ответила. Армаг помолчал немного, а потом, совершенно неожиданно для нее сказал:
— Ты сюда пришла порчу творить.
И даже не вопрос это был, а утверждение с грустной укоризной в голосе.
— Так у меня ничего не выйдет.
Не «у тебя» — «у меня».
Фидан вдруг стало неловко, она села рядом с рабом, прямо на землю, и спросила:
— Что не выйдет?
Он не ответил.
Тут она увидела в его руках фигурку медведя. И показалось, будто на кончике пальца раба горит искорка.
— Армаг, ты колдун? — напрямик спросила царевна.
Русобородый улыбнулся, но снова ничего не ответил.
Фидан покусала губы и задала другой вопрос:
— Это правда, что мой отец тебя искалечил?
— Правда, царевна.
— За что?
— Я бегал быстро. От него. Теперь не бегаю.
— Я не помню тебя, — покачала головой Фидан.
— Это давно было. Ты ещё за мамкин подол держалась. Ростом в два вершка.
— Он тебя пленил? И языгам продал?
— Да.
— А если бы не продал, ты бы для него красоту творил?
— Нет.
Оба некоторое время молчали.
— Ты, верно, отомстить отцу хочешь? — спросила Фидан.
— Подползти в ночи к спящему и горло перерезать? Отец твой за реку пойдёт, за белым оленем к предкам. А меня конями разорвут и бросят волкам без погребения. Хороша месть?
— Асхадар говорил, ты колдун. Можешь порчу навести.
— Как ты собралась? Из-за пустячной обиды чёрные силы станешь призывать? Ведь они потом с тебя десятикратно спросят. Попросишь от безделицы избавиться, а накличешь большую беду.
Фидан это и сама понимала, её злость на Шатану не стоила того, чтобы связываться с духами тьмы. Да и сама она этого не стоила. Пустая обида.
Колдовские травы сами собой выпали из рук, и злость прошла без следа. А вот любопытство осталось.
— Твоя-то обида не пустячная.
— Что было, то быльём поросло. Твой отец сам себя наказал, что языгам меня продал. Меня Сайтафарн ценит.
— А Саурмаг?
— Ты про то, как бил он меня? — Армаг усмехнулся, — а может за дело? Разве раба просто так колотят? Ясен пень — за дело.
— Ясен кто? — удивилась Фидан.
Раб не ответил, заулыбался.
— Откуда ты, Армаг? — спросила девушка, — из каких краёв?
— Из далёких. Отсюда не видать.
— А откуда видать?
— Как на высокий берег Данапра выйдешь, так, пожалуй, разглядишь чащи северные.
Вот, значит, как. Из лесовиков, выходит, ведун. С ними царевна мало зналась. Люди простые, живут оседло, но не как урумы или яуны. Бедно живут. Не кочуют, не воюют. Нож, топор, да рогатина — уже великое богатство. И городов в лесах нет.
Ворожба у этого племени, верно, необычная, сарматской жрице неизвестная. Вдруг, он может настоящие чудеса творить, о которых Фидан только в старых сказках слышала? Ей очень захотелось его о том расспросить. Но станет ли отвечать? Отца, конечно, ненавидит. А ну как и на неё ненависть перекинет?
Её бы родичи так и поступили. Кровная месть. Целые поколения из-за неё, бывает, режутся насмерть.
Но Армаг смотрел на неё вполне дружелюбно, хотя и насмешку не скрывал.
— А как ты догадался, из-за чего я разозлилась? Неужто мысли умеешь читать?
— Нет, мне сие неподвластно, врать не буду. Просто видел я, как на тебя все глядели, уж больно ты царь-девица ловка оказалась. Словно лисица между перепелов и перепёлок. Вот и не выдержали, решили сами укусить!
Фидан хихикнула, представив это себе.
— А что это у тебя? Оберег?
Армаг спокойно протянул ей фигурку, медведя, искусно вырезанного из кости, лопатки тура, лесного быка. Фидан подержала её в руках, закрыв глаза. И будто жар от кончиков пальцев стал по всему телу разливаться.
Незнакомое чувство, чужое. В голове слова зазвучали на неведомом языке.
— Что это, Армаг? Что за сила?
— На здоровье заговор, — ответил раб, — неужто чувствуешь?
— Чувствую.
— Ишь ты, — удивился он, — а я думал, что не получился. Отвлекла ты меня.
Фидан вернула ему фигурку. Он закрыл глаза и ощупал её пальцами. Под ними снова будто солнышко зажглось. С муравья размером. А за спиной мастера поднималось другое. Могучее, пышущее нестерпимым жаром, силой богов, приносящее и жизнь и смерть.