Мой учитель был разбит, видя меня в предсмертной агонии. Он хотел дать мне шанс решить самому, кем быть, но в такой ситуации у него просто не осталось выбора. Он должен был обратить меня, чтобы сохранить мне жизнь. Маттиас не испил ни глотка моей крови, которой я и так уже потерял достаточно, и лишь дал мне своей, что и спасло меня.
Любое обращение болезненно, особенно в тот момент, когда вампирское естество по венам доходит до сердца, заставляя его остановиться, но мне было тяжелее, чем любому другому обращённому. Я кричал и плакал, вырываясь из объятий моего спасителя. Кости срастались с адской болью. Рёбра выпрямлялись, распирая грудь изнутри. Возрождение — единственный момент в жизни бессмертного, когда все раны затягиваются с бешеной скоростью. Если человек перед этим был сильно травмирован, он буквально, как феникс, возрождается из пепла.
Моё тело обновлялось, заставляя меня кричать, стонать и кусать за предплечье Маттиаса. Он пытался зажимать мне рот, чтобы мы не привлекали к себе лишнего внимания. Он не мог вынести меня из «Фрезии» в таком состоянии. Я прикусывал его пальцы и тихо скулил. Мы просидели так почти до рассвета, пока каждый миллиметр моего тела не принял первозданный вид, а после он вынес меня, обессилившего, на руках из дома терпимости, бросив приличную сумму содержателю заведения. Ещё никто не платил так много за фавориток. Вслед нам кто-то бросил язвительное:
— Какой дорогой оказалась наша Кукла!
Но с тех пор больше никто не называл меня Куклой, да и теперь я бы не позволил так ко мне относиться. Свобода стала для меня самым дорогим подарком моего учителя. Он помог мне обрести самого себя — стать полноценным человеком. Маттиас заботился обо мне, словно роднее существа для него не было. Мы прожили бок о бок несколько веков: охотились, путешествовали, читали и открывали этот прекрасный мир. Мой наставник заново научил меня видеть. Не просто использовать вампирское зрение, а улавливать тонкую красоту бытия, но я всё так же ненавидел людей. И только он был для меня единственным разумным существом.
Мы с Маттиасом могли разговаривать ночи напролёт. Мы говорили обо всём на свете и прекрасно понимали друг друга, мы были рождены в разные века, но в одной вселенной. Я любил слушать его умные мысли о вампирах, о людях, о Европе, о книгах. Едва ли на моём пути встретился бы ещё хоть один настолько гениальный и начитанный человек. Он словно был божественным воплощением и знал абсолютно всё, что можно было знать, прожив несколько веков. Я воистину восхищался им так, как не восхищался никем другим. Он дал мне новое имя, и больше никто не называл меня «Куклой».
— Ганс, ты такой светлый и добрый, как Ангел, — говорил Маттиас. — Твоя душа так невинна, но теперь ты Тёмный Ангел.
— Почему Тёмный? — не понимая, спрашивал я.
— Потому что мы оба такие. Мы вампиры — Дети Ночи, — объяснял он. — Наша мать Луна, а отец — Месяц. Мы созданы, чтобы существовать в ночи после захода солнца.
— И теперь мне придётся убивать людей? — с болью в сердце спрашивал я, глядя на своего учителя.
— О, милый, — рассмеялся он в ответ, а затем объяснил: — поэтому ты и Ангел. Ты сама невинность, Ганс.
И только потом он объяснил мне, что люди необязательно должны лишаться жизни ради нашего пропитания, достаточно лишь вовремя остановиться. Так мы нападали вблизи больниц, госпиталей и везде, где жертве могла быть оказана медицинская помощь. Маттиас был прав: убивать не нужно, для существования вампира достаточно намного меньше, чем я мог предположить. Он обучал меня всему, что знал сам, ведь боялся, что однажды ему придётся меня оставить. Только я никогда не верил в наше расставание и знал, что без причины он никогда меня не бросит в одиночестве.
3
Воспоминание стало рассеиваться и отдаляться, словно меня выкидывало из разума Ганса. Комната вокруг принимала привычные очертания. Мы снова были в гостиной Мишиного дома, но на душе оставался тяжелый осадок, который не позволял вздохнуть полной грудью. Кто бы мог подумать, что этот очаровательный юноша пережил столько боли? Вероятно, её было ещё больше, но он не хотел показывать мне всё, и его можно было понять. Лишь один вопрос оставался в моей голове без ответа.
— А где сейчас Маттиас? — спросила я.
На меня смотрел не взрослый мужчина, проживший несколько веков, а напуганный и брошенный маленький мальчик. В уголках больших кукольных глаз поблёскивали слёзы, а щёки были влажными. Губы слегка дрожали, плечи были опущены, а взгляд словно был направлен сквозь меня. До моего слуха доносилось тяжёлое и прерывистое дыхание, лицо несколько покраснело от переполнявших его эмоций: боль от вновь пережитых воспоминаний и, кажется, разочарование в самом себе. Я никогда не видела его таким растерянным и разбитым.