— Спокойной ночи, месье Вампир, — словно в тумане услышал Жан голос доктора Уоллиса и потерял сознание.
3
Очнулся парень на холодном металлическом столе, прикованный цепями. Милый английский врач оказался редкостным живодёром. Он не просто искал лекарство от рака — он пытался вывести формулу вечной жизни. Уоллис резал вампиров и смотрел, как те регенерируют. Иногда он делал маленький надрез, а иногда хирургическими инструментами вырезал огромные куски кожи, мышц и мяса, а порой даже и пальца. Периодически он во время таких экспериментов давал подопытным выпить немного человеческой крови, и в итоге заметил, что так регенерация идёт значительно быстрее.
— Эй, ты, островная обезьяна, а опыты над братьями по разуму ты не мог ставить? — фыркнул блондин, плюнув в лицо своему мучителю.
— Я не виноват, что французские вампиры оказались тупее тех, что живут в Лондоне, — хмыкнул тот, продолжая свои пытки.
Жан провёл на разделочном столе доктора Уоллиса несколько недель, подвергаясь ужасным пыткам. Понимая, что вырваться ему не удастся, он начал проводить психологическую атаку на англичанина, избрав язык своим главным орудием. Француз с утра до вечера напевал гимн Великобритании[1], постоянно коверкая его и переделывая некоторые предложения. В конце концов врач не выдержал и отрезал вампиру язык. К сожалению, наслаждаться тишиной получилось недолго. Уже к вечеру орган отрос обратно, и вокальные издевательства продолжились.
— Чем ещё меня удивишь, кисломордый «файфоклок»? — первой же фразой выплюнул колкость Жан.
— А ты, картавый, совсем жизнью не дорожишь? — фыркнул врач, специально делая акценты на букве «р».
— Я картавый не потому, что француз, это особенность моей речи, — возмутился вампир, его всегда задевало упоминание его дефекта речи в негативном ключе. — И это всё, что, по-твоему, жизнь?
— Ты бессмертен. Что может быть лучше? — С упрёком произнёс Уоллис.
На это месье де Сен-Лари ничего не ответил. Он не видел для себя существования без своей Марго, а она даже не подозревала, куда пропал её жених. Никто не знал, где находится парень, и никто не планировал спасать его, а он знал об этом, и это разбивало его мёртвое сердце. А ведь, кстати, именно оно волновало доктора больше всего.
Сделав очередные заметки в каких-то документах, англичанин тщательно вымыл руки и надел перчатки. Врач взял с манипуляционного столика скальпель, подошёл к вампиру и сделал глубокий надрез от лобковой кости до грудины. Жан поморщился. Он чувствовал боль так же, как и любое другое живое существо. Особенно отвратительно было ощущать, как Уоллис трогает его внутренние органы, отрезает от них образцы тканей, изучает цвет и структуру, а затем записывает проведённые наблюдения в журнал.
Закончив со вскрытием, доктор небрежно бросил скальпель в лоток для использованных инструментов. Он подошёл к другому столу, взял с него мензурку с человеческой кровью, подошёл к вампиру и грубым движением залил её ему в рот. Англичанин даже не посчитал нужным зашить грудь и живот француза. Он просто дал ему пищу, которая никак не могла его насытить, но облегчила его регенерацию. Чувствовать, как срастаются мышцы с кожей и отрастают новые части внутренних органов, было так же крайне неприятно, как и ощущать то, как их режут.
Дождавшись, когда вампир окончательно ослабеет, учёный посадил его в одиночную камеру. Каждый раз перед переходом в операционную и обратно Уоллис снова и снова вкалывал Жану какой-то неизвестный препарат. Не знал парень, и который шёл день или месяц. Всё свободное время в закрытой клетке он изучал место, где находился.
Там было ужасно мокро и холодно. Стены были покрыты плесенью и паутиной. Пол, выложенный каменными плитами, весь был в пятнах влаги. Воздух пропитался запахом сырости. По стенам тянулись ржавые трубы, из которых иногда капала вода. Решетчатая дверь, ведущая в камеру, выглядела массивной и неприступной. Свет едва ли проникал внутрь из маленьких окон под потолком. Даже если бы вампир смог до них добраться, вряд ли бы он пролез наружу. Тут лишь ломать стену, а на это сил у него не было. Уоллис почти не кормил его и давал кровь очень маленькими порциями, — как он говорил:
— Это только чтобы ты не сдох раньше времени.
И он был прав: этого едва хватало, чтобы продлить жалкое существование. Жан с трудом мог подняться на ноги. Ему очень хотелось вымыться. На нём уже долгое время была грязная одежда, запачканная пятнами крови и то ли пылью, то ли песком из-за постоянного лежания без сознания и сил на полу. Он сильно похудел и едва ли был похож на живого человека. Его кожа посерела и потеряла привычный оттенок.