Шаги становились всё громче и громче.
Тут на глаза мне попалась табличка «уборочный материал». Не думая ни минуты, я протиснулась в шкаф и аккуратно закрыла за собой дверцу. Мои глаза быстро привыкли к темноте и стали различать вещи, окружавшие меня. Наконец я заметила пластиковую тару с надписью, гласившей «хлорная известь». Точно. Этим средством всегда моют пол в больницах. Оно имеет ядрёный запах. Помню его ещё с тех пор, когда провела два месяца в лечебнице с воспалением лёгких. Вскрыв банку, я поспешно начала натираться белым порошком в надежде отбить свой запах. У вампиров острый нюх, поэтому запах хлорки должен преследователю показаться ещё более омерзительным, чем мне.
Вампир бесшумно двигался по коридору и то ли прислушивался, то ли принюхивался. Но при этом он выглядел каким-то растерянным. Неужели моя штука с хлоркой сработала, и мой запах перебился химическим? Если это действительно так, то мне здорово повезло. Надо же было вляпаться в такую историю. Моё сердце колотилось с бешеной скоростью, готовое вырваться из груди. И тут меня осенило, что монстр может услышать этот звук. Но замедлить пульс мне было не по силам. Оставалось только наблюдать через щель в шкафу и молиться о спасении или безболезненной смерти.
— Жан, твою душу, где тебя носит? — в поле зрения появился старший вампир.
— Не понимаю, — фыркнул юноша, — куда она делась? Я слышу, что вблизи кто-то есть, но не могу разобрать запах. Пахнет какой-то мерзостью, — буква «Р» никак ему не давалась и выскакивала из всех его слов. — То ли трупами, то ли крысами, то ли ещё чем.
— Ну и брось это, — отмахнулся мужчина, — чёрт с ней. Нам пора уходить. Скоро рассвет. Нельзя, чтобы нас заметили.
Рассвет? Сколько же сейчас времени? Как жаль, что у меня с собой нет часов. Хотя в данной ситуации они бы беспрерывно тикали и привлекали ко мне абсолютно ненужное внимание. Да уж. Только нового источника шума мне не хватало.
— Ваша милость, неужели мы это просто так оставим? — удивлённо спросил младший вампир. — Она же нас видела!
— И что ты предлагаешь, Жан? Убить её? Брось ты это. Она ребёнок. Даже если захочет рассказать, ей никто не поверит. А если и захотят проверить, то ночью никто не сунется в наш дом, а днём в подвал не попасть. И потом: с каких пор тебя пугают люди, Жан?
— Она меня заинтересовала, — картаво произнёс юноша.
— Как еда? У неё необычная кровь? — поинтересовался мужчина.
— Нет, она напомнила мне кое-кого.
— Кого-то из твоей жизни?
— Да.
Я почувствовала, что снова падаю, причём буквально. Медленно сползаю вниз по внутренней стенке шкафа. Перед глазами нависла пелена. Веки устало то открывались, то закрывались… Пока снова не наступила тишина…
Увидимся в кроличьей норе.
3
На утро меня нашла уборщица. В это время уже вся больница стояла на ушах. Медсестра, проводя утренний обход, не застала меня в палате и подняла тревогу. Весь персонал носился по коридорам в поисках сбежавшей пациентки. Больше всего их удивила стойка для капельницы, стоявшая в хранилище донорской крови. Но посчастливилось найти беглянку только пожилой Галине Семёновне, которая решила достать из шкафа с уборочным материалом новую банку хлорной извести, чтобы провести утреннюю мойку полов в палатах.
Когда я оказалась в палате, там уже сидели родители. Их тоже оповестили о моём побеге на случай, если бы мне захотелось вернуться домой. Но после недавних событий домой совершенно не хотелось. Меня точно посадят под домашний арест. На месяц или больше. Со Святом общаться теперь нельзя. Не удивлюсь, если и Мишке запретят со мной разговаривать. Так что дома только разъярённые предки и братец-придурок. Зачем мне туда? Разве что по книгам я за это время уже успела соскучиться.
— Лизавета, я тебя совершенно не узнаю! — проговорил отец, поправляя мою подушку. — Сначала эта ночная вылазка, потом побег.
— Никакой это не побег, папа, — возмущённо отозвалась я. — Я отправилась ночью в туалет и потеряла сознание.
— А по дороге зашла в хранилище донорской крови и бросила там свою капельницу? — сердито спросил родитель.
— Откуда я знаю, где оставила её? У меня провалы в памяти, ударилась головой ещё в том доме, теперь ничегошеньки не помню! — заливала я без всяких угрызений совести.