Вот о чем, наверное, размышлял Па в своем углу. Откровенно говоря, я уверен, что в тот момент он готовился к самому худшему: именно с этого вечера он тайком начал вести записи в блокноте, наподобие бортового журнала. Журнал этот теперь находится у меня, и благодаря ему я смог до мелочей восстановить события, которые с течением времени, конечно, спутались у меня в голове. То, к чему стремился отец, вовсе не походило на литературные изыски. Ему требовались не письменные излияния, жалобы или стилистические эффекты, но точная запись дат и фактов. Так же, как он заводил часы, вычеркивал дни в календаре и распределял обязанности, он испытывал необходимость каждый вечер, когда остальные ложились спать и он оставался один, подвести итог.
Итак, на первой странице, помеченной 2 марта, после короткого изложения всех предшествующих событий, он выражает уверенность в том, что нас ждут тягчайшие испытания, и со страхом спрашивает себя, сможем ли мы их преодолеть. К этому он добавляет, что некоторый набор признаков создает у него ощущение нереальности происходящего: невиданная толщина снежного покрова, его сверхъестественная белизна и сыпучесть, цвет неба и, главное, отсутствие самолета, говорящее о том, что катастрофа затронула обширные территории. Заключение: в ближайшее время и, без всякого сомнения, на долгий период мы должны рассчитывать только на самих себя.
Из этой записи хорошо видно, что в тот вечер, у каминного огня, мы думали почти об одном и том же, хотя и предпочли хранить молчание.
Что касается мамы, то ее тоже наверняка одолевали мысли о случившемся, и вряд ли мысли эти были радостными, но внешне она держалась спокойно. По-прежнему улыбалась, хлопотала по дому и говорила обо всем на свете так, словно ничего особенного не произошло.
Должен также сказать, что с тех пор, как мы сидели взаперти, она изощрялась как могла, готовя нам вкуснейшие блюда. Это был ее способ реагировать на беду и поддерживать в нас присутствие духа. А как изумительно она готовила! В то времена, когда большинство семей ограничило свое меню консервами, замороженным хлебом да кока-колой или — еще того хуже! — синтетическими продуктами, Ма с презрением отвергала весь этот «комбикорм». Для нее стряпня была высоким искусством, и она претворяла его в жизнь в традициях не дворцов, но хижин, ибо, утверждала она, только в народе сохранились еще редкостные рецепты, бережно передаваемые из поколения в поколение. В пожелтевших от времени тетрадях с пятнами жира она берегла рецепты, унаследованные еще от ее бабушки и всяких двоюродных теток, понятные только ей одной. И когда Ма с блестящими от возбуждения глазами, в косынке, скрывающей волосы, становилась к плите и начинала ловко орудовать там, лучше было к ней не подступаться. Полновластная царица кастрюль, горшков и кувшинов, она величественным взмахом руки изгоняла нас из кухни. Мы допускались к се шедеврам не раньше, чем они были окончательно готовы и стояли на столе, вокруг которого мы и собирались, восхищенно вдыхая волшебные ароматы, струящиеся от блюд.
За все эти три дня, проведенные в заточении и ожиданиях, самыми счастливыми минутами были наши трапезы в столовой, в ласковом тепле камина. Лица, освещенные керосиновой лампой, поворачивались к Ма, которая по очереди оделяла нас едой. Но мы начинали есть не раньше, чем она наполняла свою собственную тарелку и садилась. Да и после этого требовалось подождать еще несколько секунд, так как мой отец, не имея привычки читать предобеденную молитву, тем не менее, сидел какое-то время сосредоточившись и лишь после этого кивком головы подавал сигнал к началу трапезы. И в тот же миг мы с Ноэми набрасывались на еду.
Сегодня вечером Ма принесла из кухни омлет с грибами, соленую свинину с капустой, козий сыр и остатки яблочного торта — пиршество, более достойное воскресенья, чем обычного вторника. Па отметил этот факт в начале своего журнала без всяких, впрочем, комментариев; так он и дальше станет записывать все, что касалось нашего питания. Но эта запись кончалась словами о том, что мы исчерпали запасы хлеба.