Однако иногда случалось и так: я вдруг объявлял отцу, что книги «душат меня» и что в жизни есть занятия получше. Теперь меня мучит совесть при воспоминании об этих словах, внушенных мне, без сомнения, духом противоречия и слетавших у меня с губ как бы помимо моего желания. Отец озадаченно и огорченно глядел на меня. «В самом деле, — соглашался он, — нужно ходить по горам, играть, дышать воздухом, наблюдать животных и растения, все, что нас окружает. Уж я-то меньше всего хотел бы сделать из тебя „книжного червя“». Иногда я принимался читать посредственные книжонки, какие-нибудь рассказы для подростков из тех, что выпускались, как на конвейере, разными литературными халтурщиками, и с жаром расхваливал их достоинства перед отцом, который молча выслушивал меня, качая головой, прежде чем выставить против свои доводы. Я упирался, спорил, он пожимал плечами, и мы оба замыкались в себе, расстроенные и несчастные. Мне кажется, я делал это для того, чтобы на свой манер, неуклюже и жестоко, самоутвердиться в оригинальности и независимости. Впрочем, ссоры наши не бывали долговечны. Мы заводили разговор на другую тему, а уж тем для беседы нам хватало всегда.
10
Прошло уже три недели с начала снегопада, и недели эти казались нам нескончаемыми. Если бы мой отец самым педантичным образом не вычеркивал дни в календаре, мы давно потеряли бы счет времени. Часы, дни, недели — все смешалось у нас в голове. Тот февральский день, когда Себастьен зашел к нам в гости, казался мне теперь таким далеким. Я часто пытался вспомнить голос нашего соседа, его движения, все, что он нам рассказывал тогда, сидя у камина со стаканчиком в руке, но образы эти мало-помалу стирались из моей памяти. Да, это был последний живой человек, которого мы видели у себя. Что же теперь с ним сталось? Удалось ли ему укрыться вместе с семьей в своем шале? Па утверждал, что, конечно, удалось, почему бы им не справиться с бедой так же, как нам? У них тоже есть запасы провизии и скот; Себастьен — человек сметливый и находчивый, а кроме того, великолепно знает, чего ждать от таких снегопадов, ведь он провел в горах всю жизнь. Нет, кого-кого, а Себастьена врасплох не застанешь! «Вот посмотрите, — добавлял Па, — в один прекрасный день он придет к нам, сядет опять у камина, и мы все вместе будем вспоминать эту проклятую зиму. И сколько же он тогда нам всего порасскажет, этот Себастьен!»
Когда отец говорил так уверенно, на душе у меня становилось легко и спокойно, и я от всей души желал, чтобы предсказания его сбылись, но все-таки втайне продолжал сомневаться в счастливом исходе.
Наступила середина марта, приближалась весна. Но все оставалось по-прежнему, и снег все так же лежал над нами, тяжелый, неподвижный. Да, вот именно эта неподвижность и тишь больше всего пугали нас, — неужели жизнь так нигде и не проснется? Единственной переменой было появление наста на поверхности снега, но он был такой хрупкий, что мы не рисковали ходить по нему. Со времени того злополучного приключения со снегоступами мы сделали еще несколько попыток пройти, кладя на снег широкие доски впритык одна к другой, но и они рано или поздно утопали в сугробах под нашей тяжестью, так что от этого тоже пришлось отказаться.
Каждый вечер Па отмечал количество съеденных за день продуктов и по тому, как он хмурился, я видел, что он начинает волноваться всерьез. У нас уже кончились сахар, кофе, макароны и вермишель, сильно истощились запасы консервов, широкая дыра зияла в куче картофеля, но оставалась еще половина ржаного зерна в ларе, несколько яиц в день от кур — в это время года их всегда было мало — и молоко: его нам вполне хватало, хотя наша корова стала давать его меньше. И все же четыре-пять литров ежедневно, да еще литра два от козы обеспечивали нас нужным количеством масла и сыра. Добавим сюда еще несколько килограммов засоленной свинины; отныне отец распорядился выдавать ее лишь в воскресенье, по одному ломтику на человека, как у крестьян в старину. Ломтик этот, с вареной картошкой в качестве гарнира, являл для нас почти пиршество, и я чувствовал, насколько лишения обострили вкус к простой, неприхотливой пище, которой раньше мне случалось капризно пренебрегать. В Париже мы жили в мире изобилия, но — теперь я вдруг постиг это — изобилия пошлого, сопровождаемого постоянным ненужным расточительством. Мой отец, без сомнения пытавшийся помешать этому, не достиг своей цели, пока мы жили в городе, — вероятно, и по этой причине, среди прочих, он увез нас в горы. Конечно, он не мог предвидеть, что его опыт окончится такой крайностью, но наша привычка к тому, что он в начале нашего житья здесь, величал «дикарской жизнью», все же подготовила нас к такого рода испытаниям.