Достоевский промолчал. Он не знал, кто скрывается за псевдонимом Уголино. Таковы были правила, и в них не было исключений.
Он сосредоточенно думал, закуривая папиросу. Потом глубоко вздохнул:
– Ну, что ж… Я, кажется, знаю, к кому обратиться за помощью. К заинтересованной стороне.
Кошлаков поднял брови. Пожал плечами.
– Не знаю, о ком вы говорите, Фёдор Михайлович. Но догадаться несложно… Впрочем, возможно, что свидетели и ошибались, и человек этот просто похож на Убивца…
– Так или этак, а разобраться в деле надо, – ответил Достоевский.
* * *СЕСТРОРЕЦК.
Июнь 1879 года.
Петруша лежал на перине, глядя в потолок. Потолок был грязен, засижен мухами, но Петрушу это не волновало.
После удачного дела с министром господин генерал предоставил ему отпуск. Петрушу вывезли в Сестрорецк, на конспиративную охраняемую дачу. Здесь он сам выбрал себе комнату в мансарде, с окошком в переулок. Ел и спал, изредка выходил во двор, кормил кур и забавлялся с цыплятами. Но время от времени впадал в странную задумчивость.
Когда Комарову доложили об этом, он насторожился. И решил лично приехать на дачу, пообщаться с Петрушей. Он боялся одного: Петруша рано или поздно захочет найти убийц своего брата и отомстить им. Тогда – пиши пропало: все планы рухнут, и море крови прольётся. Петруша по характеру хотя и казался спокойнее и тише брата, и даже почитать лёгкий жанр любил, но в деле он был куда опаснее Илюши. Если Илюша был зверь, то Петрушу можно было назвать не иначе, как прислужником дьявола. Петруша был не просто палачом, – а усидчивым, вдумчивым палачом, который, казалось, жаждал испить крови своих жертв…
* * *По лестнице тяжело забухали сапоги. Дверь в мансарду приоткрылась беззвучно. Заглянул жандармский унтер-офицер.
– Слышь, Петруша! Подымайся. К тебе генерал приехали.
Петруша скосил глаз на вошедшего.
– Стучаться надоть, когда входишь, – проворчал он.
Жандарм не ответил. Выходя, он подвигал дверью туда-сюда: странно, петли не скрипели. Хотя в этом доме скрипело почти всё: половицы, двери, стены…
Жандарм тут же вспомнил, что и лестница в мансарду, – хлипкая, деревянная, – тоже ни разу не скрипнула под ним.
– Чего смотришь? – спросил Петруша, садясь на постели и почёсывая под рубахой волосатую грудь. – Смазал я петли. Скрипа не люблю…
Жандарм вышел. Снова раздались шаги. Дверь опять открылась.
– Стучаться, говорю, надо! – крикнул Петруша.
Вошёл Комаров.
– Стучаться? – Комаров удивлённо огляделся. – Это верно, Петруша: гости стучаться должны. Извини, брат.
Петруша глянул на Комарова исподлобья:
– Мой брат во сырой земле, ваше бродие. А ты мне и не брат, и не сват.
– Ну ладно, не ворчи, – отозвался Комаров.
Стула в комнате не было, а стоять было неловко. Комаров выглянул на лестницу, сказал жандарму:
– Принеси-ка, братец, стул из гостиной.
Петруша зевнул и снова лёг.
Когда принесли стул и Комаров уселся, Петруша спросил:
– Зачем пожаловал? Али дело есть?
– Нет, дел пока особых нет. А приехал – так, проведать.
– Ну да!.. – насмешливо проговорил Петруша. – Ска-азывай…
Комаров не ответил. Ему было неловко и неуютно сидеть посреди голой комнаты. Сразу вспомнился Нечаев с его шуточками. Комаров брезгливо стряхнул несуществующую пылинку с колена.
Петруша следил за ним неодобрительным взглядом.
Потом спросил:
– Про душегубцев вызнали?
– Это про каких душегубцев? – насторожился Комаров.
– Известно, каких… Которые моего брата, как кошонка какого, на воротах подвесили.
– А, ты про террористов… Нет, брат: они сейчас, верно, в бега ударились. В Питере затишье…
А сам подумал: «Хорошее затишье… В „Астории” вон рвануло…»
Петруша сосредоточенно молчал.
– И ты отдыхай пока. К осени явятся они – бомбы метать, тут-то мы их и сцапаем…
Петруша сел, поджав ноги:
– Да ты, ваш бродие, и не искал их, вот что.
Комаров слегка опешил.
– Что ты говоришь, Петруша? Искали. Свидетели их опознали по карточкам. Двое их было, один – морской офицер, другой нам неизвестен. Жил в Питере под фамилией Алафузов. На барина похож, важный…
– Э-эх! Однако придётся самому пойти поискать. И свидетелев ваших потрясти.
– Погоди, Петруша, не горячись. Свидетели никуда не денутся. И Алафузов найдётся, – Комаров проговорил это ласковым мирным голосом, словно уговаривал ребёнка.
Петруша сверкнул очочками, – солнце как раз заглянуло в мансарду. И снова улёгся. Помолчали. Потом Петруша, зевнув, спросил:
– А что, генерала того, которого мы с Нифонтом утопили, – похоронили его?