- Где дети? - вдруг встрепенулась Ольга. - Боря, ты видишь их?
Толстяк, ещё не совсем отошедший от шока, покачал головой. Марат - следом.
Она оттеснила Игоря от профессора и пристально взглянула на последнего снизу-вверх.
- Здесь двое малюток. Им что-нибудь угрожает?
- Возможно, - старик расчесал пальцами волосы. - Я доподлинно не знаю. Мне кажется, лишившись слуха, многие просто перестают их замечать, хотя иногда...
- Поспешим, - решила Ольга и ринувшись через беспорядочно движущуюся толпу, показав героический пример остальным.
Профессор-граф, подхватив свою сумку, уже шёл в другую сторону, и Игорь последовал за ним, решив, что потом разыщет рождественцев. Было страшно, но сейчас он был готов остаться, чтобы узнать чуть больше. Савельев знал, что прямо сейчас ему ничего не грозит. Их заметили только потому, что у них была рация. Табуированный предмет.
Кроме того, что-то не давало ему покоя. Чувство, что он упускает нечто важное.
- Идёмте с ними, - руки начали мёрзнуть, и Игорь сунул их в карманы. Он не знал, что заставило его так сказать, но коль уж сказал «А», говори «Б». - Эти ребята себе на уме, и, по-своему слегка замороченные, но они, по крайней мере, добры к нам с женой. Уверен, они будут добры и к вам.
Свои сомнения он решил временно задвинуть подальше.
- Не-ет, голубчик, - профессор засмеялся и покачал головой. - Никто из этих не подозревает, что я слышу. И ваш покорный слуга всё ещё пользуется уважением, хотя объявился новый лидер, и этот чокнутый сумел собрать вокруг себя настоящий культ. Я так выживаю. Они вламываются в дома, и...
- Вы тоже находите, чем поживится, - Игорь выразительно взглянул на саквояж.
- Я научился приносить пользу и здесь, - как ни в чём не бывало, ответил профессор. - Я помню наш с вами разговор и всё ещё придерживаюсь тех взглядов. А что до материальных ценностей и прочего - времена изменились, а вместе с ними и то, что на самом деле важно. Жизнь теперь в цене, жизнь и знание. И кто я такой, чтобы лишать этого остальных?
Он пожевал губами.
Кстати, уже два раза встречались, и так, толком, и не познакомились. Меня зовут Вадим Нестерович.
- Игорь, - буркнул Савельев. - С удовольствием встречался бы с вами пореже. Может вы и не самый ужасный человек на десятки километров вокруг, но рядом с вами постоянно случается что-то плохое.
- Глаз урагана, - провозгласил профессор. - Что ж, вашу позицию можно понять. Я всю жизнь был скромным, робким человечком, так что, наверное, сам бы предпочёл держаться от себя подальше.
Они подошли к жилому дому, и Игорь в очередной раз устало поразился упадку, в который пришла человеческая цивилизация. Двери подъездов нараспашку, под окнами валяется какой-то хлам, как будто жильцы посчитали хорошей идеей устроить себе субботник в квартирах. Сердито стуча палкой и прихрамывая, Вадим Нестерович устремился к подъезду, возле которого толпились люди. Оттуда выволакивали пожилого, грузного мужчину в спортивных штанах и свитере. Волосы слиплись от крови, а сам он был без сознания. Его тащили за ноги, так, что голова билась о ступени.
- Что, вандалы, успели попировать в священном городе, пока я защищал южные рубежи нашей несчастной империи? - сварливо осведомился профессор, и, не останавливаясь, прошёл мимо. Ему пришлось почти сразу вернуться, чтобы схватить за руку Игоря, который остановился, думая, как отбить несчастного.
- Ему уже не поможешь, - старик с неожиданной силой потащил Игоря вверх по лестнице. - Не нужно отбирать у пса его кость. Но есть те, кого мы ещё можем спасти. По крайней мере, попытаться.
- За что его так?
Игорь подчинился, но беспрестанно оглядывался. С беднягой не церемонились. Снег немедленно окрасился кровью. Савельев даже не сразу понял, откуда она взялась, но потом увидел в чьей-то руке стальной прут, взлетающий и опадающий.
Профессор не отвечал. Он сосредоточенно пыхтел, сражаясь со ступенями. То и дело им навстречу попадались глухие. Они словно что-то обсуждали, пихая друг друга локтями, но говорили каждый о своём. Ни одной закрытой двери; проходя мимо, Игорь непроизвольно закрывал глаза, боясь, что содержимое квартир, тёмных, промёрзших до самого нутра, окончательно уничтожит его душевное равновесие. Потом Вадим Нестерович сказал: «Ага!», и ускорил шаг. На площадке четвёртого этажа было полно народу и стоял густой запах немытых тел. Старую, обитую дерматином дверь пытались вынести импровизированным тараном, который был когда-то тротуарным столбом. Там, внутри, кто-то голосил.