Про оставшихся снаружи он не вспоминал - их дорожки разошлись раз и навсегда. Он даже, наверное, не стал бы убивать того ребёнка с видео, что утащил их малыша, если бы он выглядел, как полагается ребёнку - заплаканным, замёрзшим и зовущим родителей.
Но он пристрелит каждого чёртового маленького зомби, который соизволит выползти к нему со своим невозмутимым видом и фосфорицирующими глазами.
- Милка, ты где? - позвал он. - Я не могу тебя найти. Стой на месте!
Если свод правил расползается на лоскуты у тебя на глазах - наверное, стоит создать свой. Эта чёрная хромированная малышка долго ждала своего часа. С тех пор, как Пётр приобрёл её у одного полковника в отставке два года назад. Переделанный под боевой патрон травматический пистолет Ярыгина Пётр доставал его раз в неделю и чистил, чувствуя в руке прекрасную гладкую тяжесть. Предавался безудержным мечтаниям, начинающимся обыкновенно со слов: «Вот однажды...», и заканчивающихся триумфальным, как салют, выстрелом. Когда Мила кричала ему: «убери ты уже свой пугач и пойдём жрать», он отвечал что-то вроде «однажды ты скажешь мне за него спасибо!»
За первой залой последовал узкий коридор, полный ненавязчивого таинственного шуршания, как будто где-то наверху вращались огромные вентиляторы. Потом проход раздваивался - слева тянуло болотом. Милка больше не орала дурным голосом, она, как-то удивлённо, по детски, звала мужа: «Пе-етя! Петя!» Эхо разносило голос по казематам петровой головы.
- Я иду, дорогая. Скажи... здесь развилка, где на стене маска клоуна. Куда ты повернула?
Резиновая облезлая маска, чем-то напоминающая противогаз, который - Пётр вдруг очень ясно это вспомнил - они когда-то давно, ещё в школе, надевали и снимали на уроках ОБЖ, а потом умыкнули и пугали в женском туалете девчонок. Глазницы без стёкол, вместо фильтра - вульгарный алый нос. Дрянь.
Он повернул направо. Слева проход, насколько позволял луч фонарика, уходил вниз. Наверное, он как-то связан с канализацией.
Следующий зал был наполнен гулом непрестанно двигающегося песка. Здесь сложены велосипеды с жёлтыми табличками «ПРОКАТ», которые, стоило отвернуться, начинали дружно шуршать шинами, наматывая виртуальные километры. На другой стене - нарисованные прямо по ржавчине картины. Выглядело это так, будто у художника был самый утончённый вкус на земле, но в его распоряжении имелось только два вида малярной краски и большая кисть, вроде той, которой красят заборы. Пётр не больно-то вникал, что там изображено. Он пошёл дальше, в очередную дверь, пока не уткнулся в неё носом, поняв, что она тоже нарисована. Тогда он поискал дверь среди картин (изблизи они превращались в набор уродливых мазков) и сам не заметил, как оказался в другой комнате, пахнущий, будто заброшенная оранжерея. Кажется, у стен здесь стояли какие-то растения, но Пётр не стал разбираться. Он побежал, слыша зов жены впереди, однозначно впереди, перепрыгнул через внезапно возникший на пути стол с кинескопным монитором. В следующую дверь... трубы вдоль одной из стен, иногда закрытые решёткой, иногда нет. Потом трубы переместились под ноги, и стало казаться, будто ковыляешь по стене, как таракан.
Откуда-то спереди на него надвинулась обвешанная водорослями невысокая рогатая фигура. На мгновение Петра захлестнула волна облегчения: ему показалось, будто мальчишка просто заигрался. Он был перемазан ваксой и выглядел, как ботинок из белой замши, который кто-то по ошибке попытался почистить чёрным обувным кремом. На голове - изогнутый руль от шоссейного велосипеда. Неработающая гирлянда лапшой спускалась с плеч почти до пяток, а ходил он босиком, смешно чавкая при каждом шаге. «Наверное, здесь нечто вроде теплотрассы и можно ходить раздетым», - решил Пётр. Ему самому было жарко.
В сумраке казалось, что на лице мальчишки играют человеческие эмоции - озорство, возможно, смущение, - но когда Пётр осветил фонариком его подбородок, чтобы не дай бог не ослепить и не напугать малыша, он увидел всё те же немигающие глаза в прорезях маски. Маска была дешёвая, пластиковая, изображала не то панду, не то хорька. Улыбка похожа на прорезь, в которую, словно через щель в лифте, заглядывает какая-то иная вселенная.
Милка захлёбывалась счастьем.
- Петечка, я нашла его! Мне его принесли. Они такие добрые... я попросила и мне его принесли. Теперь мы будем все вместе. Я чувствую себя, как в сказке. Как будто Алиса, попавшая в зазеркалье. Только, кажется, я немного порезалась осколком стекла. Я не вижу, где конкретно, но чувствую кровь.
Тогда он направил фонарь на жену. Она сидела в офисном кресле, держа на руках малыша... Пётр не больно разбирался в малышах, но материнскому инстинкту Милки можно доверять. Да, он был похож на их сына. Пётр краем уха слышал что-то о таких модных на западе штуковинах, как 3D-принтеры. Яко бы, на них можно напечатать всё, что угодно. Даже маленькую точную копию самого себя из пластика. Однажды, когда он напился, то, вроде бы, звонил своему системному администратору из обслуживающей организации и требовал привезти такой принтер к нему домой. Так вот, малыш выглядел ровно так, как будто его напечатали на чуде техники... или слепили из воска и раскрасили, нарисовав вместо всегдашнего плаксивого выражения (плакать с поводом и без было любимым занятием Митяя) какую-то чудовищную полуулыбку. Как будто лицо его - окно в белые питерские ночи, где кое-как, шиворот-навыворот карабкается на своё обычное место месяц.