Но не это вывело мужчину из себя и заставило уронить пистолет. В конце концов, он уже видел своего ребёнка таким. А вот низ живота Милки, ставший огромным кровавым пятном, в мгновение ока превратил его горло в пустыню, лишив возможности говорить и издавать какие-либо звуки, кроме кашля.
Вдруг зажёгся свет. Пётр не видел, кто щёлкнул выключателем, да и был ли этот выключатель вообще, или рогатый мальчишка, этакий мусорный шаман, просто захотел, чтобы лампочка загорелась. Он всё ещё не мог оторвать взгляда от жены. «Кто с тобой такое сотворил» или даже «с тобой всё в порядке?» - вопрос всех вопросов, квинтэссенция человеческой растерянности - зоб его не пропускал даже такой малости.
Милка сказала:
- Кажется, со мной не всё в порядке.
Что-то двинулось, закружилось, завертелось. Пётр решил, что это, наверное, помутилось в голове, но потом понял, что движется всё вокруг: как бы стены, но не стены, а множество детей. Водят они как бы хороводы, но не держась за руки, просто идут друг за другом по кругу, и каждый сустав движется идеально, как машина в недрах немецких машиностроительных заводов. Будто поворачиваешь перед глазами смешной калейдоскоп со всякими там стёклышками и зеркалами.
Дети замкнули кольцо у него за спиной, вкрадчивое шуршание голых ступней по полу напоминало шевеление воды в пруду - примерно такое, которое слышишь, когда остаёшься один на один с удочкой. Пётр раньше любил ходить на рыбалку. Мог сидеть на берегу часами, засыпать и просыпаться, бездумно смотреть на поплавок, а на обратном пути купить рыбы у более удачливых коллег на рынке и не взять сдачу. Как давно он не выбирался на речку! Уже лет пять. Может, потому мир и рухнул. «Простите меня», - подумал Пётр, и перевёл глаза на мальчишку в первобытной бахроме проводов. Маска была смешная, добрая, с алой пуговицей носа. На белых щеках тоже были красные крапинки. В руке мальчик держал длинный кухонный нож, по самую рукоятку испачканный в крови. Просто держал, без всяких намёков и угроз, будто совсем о нём позабыл.
Дети ходили кругами и молчали. По полу каталась пустая пластиковая бутылка, которую поршни их ног без толку гоняли между собой. Нижняя губа Милки подрагивала, как всегда, когда она хотела у него, Петра, что-то попросить, марля на плечах ребёнка (он был завёрнут в какую-то невразумительную тряпицу с рисунком в цветочек) быстро тяжелела от крови.
Мила попыталась встать. Даже если бы у неё получилось, она бы выплеснулась вперёд, как подкрашенная вода из треснувшего возле днища стакана. Но ничего не вышло, и женщина рывками, прижимая к груди ребёнка, принялась пододвигаться к мужу, как будто пыталась тронуться на машине, слишком рано отпуская сцепление. Кресло было на колёсиках, они жужжали и скрипели, как ось старого паровоза.
- Петенька, они хотят нам что-то сказать. Это их способ говорить.
Впрочем, Пётр её не слушал. Он слышал внутри себя собственный голос, который спрашивал у кого-то: «Значит, такой кэш вы решили с меня взять? Вот, значит, как действует ваш кредит?» Он и помыслить не мог, что, чтобы вернуть всё на круги своя, должен умереть самый близкий человек... и, похоже, должен умереть ты сам. Чтобы другие жили и не задумывались, для чего они живут и откуда взялась эта докучливая, но такая знакомая повседневность.
«Я... не согласен?»
Но ведь кто-то наверное, похожим образом заплатил за все те вечера, которые Пётр проводил в стриптиз-барах, за сытые перелёты в бизнес-классах с одного континента на другой.
Он вспомнил вдруг самого-обычного-человека, которого встретил однажды в подъезде, и о котором потом очень много думал. Бездомный старичок, который, видимо, убирался во дворах за мелкую деньгу, а в остальное время был занят тем, что раскладывал по батареям в каком-нибудь подъезде свои хитрые кочевые пожитки. Или сидел на линялом тюфяке и выбирал из бороды мусор. Метла на длинной ручке, до глади отполированной ладонями, всегда была с ним - словно копьё древнеримского легионера. Когда он устраивался на ночлег, то клал метлу под себя, словно самого дорогого на свете человека.