- Я видела такое, чего вы не можете себе даже вообразить, - перебила его Ленка. - Не нужно мне рассказывать про выбор - вы про него ничего не знаете. Вы просто стадо... стая хищных животных. Вы же хотели убить меня, правда? Не знаю, как вас зовут и кто вы такой и какое у вас образование - меньшее, в чём я нуждаюсь - это в вашей поддержке. Никогда раньше я бы не подумала, что могла бы так поступить. Я думала об аборте в юности, когда залетела от будущего мужа... никаких детей у нас тогда в голове не было, только ветер, но то, как я обдумывала это тогда, и как сейчас - две разные вещи. Вы при всём желании не можете вообразить, каково это, когда даёт сбой твоя глубинная функция, всё, для чего ты когда-то была создана.
«Вроде как художник, которому сказали, что все до единой его картины едва стоят того, чтобы их пустили на растопку печи», - закончила про себя Ленка, выдохшись.
Что-то в её голосе заставило этих людей качнуться назад. То было движение, почти не заметное глазу. Будто она была одной из уродливых площадных статуй, куском гранита, который грозит свалиться на лысые макушки.
«Профессор», как никогда похожий на пробудившегося ото сна вампира, ошарашенного скачком цивилизации, кивнул, вытащил из кармана пальто булку, побывавшую уже в горячих столкновениях между верхней и нижней челюстями, откусил от неё кусок. Всё это он делал машинально, не отрывая глаза от Ленки.
- Разве мы так похожи на убийц? - спросил он, прожевав. Ленка кивнула, и он, повернувшись, с сомнением оглядел своих спутников. - Как бы мы не выглядели в ваших глазах, все наши методы по отношению к женщинам и матерям вроде вас, матерям-героиням - это галантно взять под ручку и сопроводить, куда просят.
Шли достаточно долго. Профессор, уничтожая свою булку, оглядывался и что-то бормотал, обращаясь явно к Лене, хотя добрую часть слов она не разбирала, лишь в общих чертах поняв, что это за люди и для чего они день за днём выходят на улицу. Как бы ни отвратительно это было, Ленка старалась держать себя в руках. В конце концов, чем она, потенциальная убийца, лучше?.. Своим выступлением она, кажется, изрядно запугала всю эту честную компанию: солдаты, растеряв всякий строй и дисциплину, шли по обеим сторонам от неё, как школьники, которых привели на похороны товарища. Лена невесело усмехнулась про себя: после знакомства с ней, мамашей двоих детей, которая не хочет больше быть мамашей, бедные мальчишки найдут, что пересмотреть в собственной жизни.
- Расскажите немного о себе, - попросила она профессора. - О себе лично.
- Я?.. О, ну, если вы просите... Меня зовут Евгением Филипповичем, и преподавал я славянскую литературу в Государственном университете...
- То есть вы на самом деле профессор?
- Выглядеть тем, кем ты являешься - огромное счастье, - сказал Евгений Филиппович. - Есть только одна дилемма - я уже не тот человек. Моя жизнь поменялась после того, как однажды утром на мои занятия не пришёл ни один студент. Во всём университете было пусто, будто началась ядерная война. Только профессора... не представляете, как они были ошарашены. Говорили, что студенты совсем охренели со своими флэшмобами, и всё в таком духе. А я... я сразу понял, что дело куда серьёзнее. Что мир наконец начал меняться. Знаете, я всегда знал, что он застоялся на одном месте. Последние лет десять не оставляло чувство, будто вот-вот что-то должно произойти. Что-то вроде Второго Пришествия. Я даже писал фантастические рассказики в стол, продумывая возможные варианты развития человеческого рода... Но я не ждал... никак не ждал... в конце концов, даже о Христе знали далеко не все евреи. Одно дело, когда что-то новое воздействует на человеческий разум и заставляет его меняться. И совсем другое - когда оно меняет всё вопреки ему, и разум остаётся на обочине, глотая пыль, если мне, филологу, позволено будет так выразиться, от промчавшегося автомобиля, и не понимая, что случилось...
Один из конвоиров наклонился к Лене и доверительно сообщил:
- Ты опухоль на теле человечности. Все матери, которых мы встречали... у них у всех были инстинкты. Они готовы были умереть за своих детей. Когда мы оставляли их, рыдающих, лежать на снегу, их сердца были разбиты. Твоё - не такое.
Парню было на вид около двадцати пяти лет. С забранными в хвост волосами, торчащими из-под шапки, и очень простым, но геометрически правильным лицом, он походил на киногероя второго плана, из тех, которых ты вряд ли узнаешь в другом фильме просто потому, что внешность у них абсолютно незапоминающаяся.
- При чём здесь моё сердце?
Помолчав, парень сказал:
- Наверное, очень сложно было смириться с потерей себя.