Дверь распахнулась, Евгений Филиппович вылетел оттуда, как будто ему дали пинка. Разговоры мгновенно затихли.
- Зайди, девочка, - сказал он.
Лежащие и сидячие люди недовольно зашевелились. В слезящихся от дыма глазах Ленки они казались роем мух.
- Здесь очередь вообще-то, - сказал кто-то. - Доктора все разбежались, как тараканы. Что же нам делать?
- Нам всем нужен врач, - сказала женщина с лицом зелёного цвета. Кадык её непрерывно двигался.
Ленка поднялась, прижимая руки к животу. Она не ожидала, что оказалась в начале огромной очереди.
- Приведите мне беременную, - проревели из кабинета.
Этому голосу никто не посмел возразить, хотя многие в бессильной злобе матерились. Лена проворно заскочила внутрь.
Под кабинет была переоборудована гостиная квартиры. Судя по отделке и мебели, здесь и в самом деле жили, однако сейчас всё, что можно было переделать под врачебные нужды - было переделано, а ненужное - сдвинуто в сторону. Огромную шведскую стенку уже начали разбирать на растопку. Батареи гудели, как пчелиный улей. На окнах шторы, но белая галогенная лампа светила безжалостно ярко. Посредине, как жертвенный камень, возвышалась койка. Держалки для капельниц, похожие на длинных тощих людей, баллоны с газом, кинескопный медицинский монитор с несколькими аккумуляторами, хирургические инструменты на металлической подставке: острые, все они все как будто нацелены тебе в живот. Испачканное в крови ведро для ватных тампонов. От одного вида всех этих предметов мог хватить удар, но Ленка держалась.
Хирургом оказался здоровенный детина лет за сорок, с медвежьим взглядом из-под насупленных бровей. Его белый халат выпачкан в крови и какой-то засохшей жидкости, напоминающей клей. Он стоял посреди комнаты и, уперев руки в бока, смотрел на Ленку. В её воображении тут же нарисовалась живая картина: так мясник смотрит на подошедшую на убой корову. В ванной шумит вода - там кто-то, судя по звяканью, мыл недавно использовавшиеся инструменты. И откуда у них, интересно, взялась вода в трубах? Неужели ушлые немцы спроектировали здесь ещё и замкнутую систему водоснабжения? При всём при том они оставались пленными - не стоит об этом забывать! Насколько же они были привержены своей педантичности?
- Значит, ты - одна из тех, кто пришёл добровольно, - резюмировал мужчина, пропуская между пальцами густую короткую бородку.
- Познакомьтесь с Юрием Михайловичем! - крикнул профессор и захлопнул дверь, оставшись в коридоре.
Ленка не знала, куда себя деть.
- Ко мне за два дня привели уже семерых женщин, - скучным голосом сказал доктор. - Всех - насильно. Мне пришлось делать им укол морфия, перед тем, как вызывать искусственное прерывание беременности. Были и такие, кто сами нашли меня. И хочу тебя предупредить - сейчас, даже если ты передумаешь в последний момент, я тебя отсюда не выпущу.
Юрий Михайлович не спал, по меньшей мере, сутки. Под глазами цвет его кожи менял цвет с жёлтого на синий. Частично седая борода обрамляла лихорадочно-красный рот. На шее, как безвременно погибший мотылёк, болталась марлевая повязка.
Из ванной вышла миниатюрная женщина. Даже не посмотрев на гостью, она прошла и со звуком разбившегося стекла сгрузила на поднос ворох каких-то хитрых ножниц. Зачем хирургу столько ножниц, Лена не представляла, да и не хотела об этом думать.
Она моргнула и не открывала глаза чуточку дольше, чем требовалось. В голове мелькали обрывочные мысли о будущем, которого уже не случится. Даже не мысли - так, грёзы, неясное предвкушение счастья, то, что юные мечтательные особы называют ёмким словом «вместе». Клочками бумаги в потоке воздуха от лопастей вентилятора они перемешались так, что уже не собрать, разлетелись по самым тёмным уголкам комнаты, в которую превратилась её память. Никакого «вместе» уже нет. Не будет Кирилла, имя «Артемий» - их с Игорем будущего ребёнка, если всё-таки родится мальчик, больше не имело значения; его нужно было стереть с доски, обмакнув в ведро с водой тряпку. Хотелось думать, что если она выживет после операции (насчёт этого, увидев операционную и врача, Лена не строила никаких иллюзий), всё будет по-иному. Сказать «лучше» она не могла - но она могла сказать, чего не будет. Не будет чёрного ожидания, ощущения, что она - не более, чем плохо закатанная консервная банка, в которую проникла зараза, не будет гонений и преследований, не будет кровопролитного боя между любовью матери к плоду чрева своего (если, конечно, такая ещё осталась) и ненавистью. И, может, лица тех детей возле входа в бомбоубежище чуть поблекнут и не будут такими вызывающе рельефными. Может, забудется тот холодок на пальцах, который возникал, когда Ленка их касалась.