Набрав полную грудь воздуха, Лена сказала:
- Я не собираюсь передумывать. Я уже всё... всё решила.
Взгляд здоровяка, вроде бы, стал дружелюбнее.
- Пройди и сядь. Срок большой - нам с тобой придётся повозиться.
- Вы будете меня... резать?
- Конечно, нет. Сейчас так никто не делает. У меня нет вакуумного насоса, но есть каретка. Расскажи-ка мне о своих хронических болячках... и вообще - рассказывай, чем ты болела за последний год.
Слушал он вполуха, занимаясь своими делами, а потом вдруг оборвал:
- Достаточно. Раздевайся снизу полностью; мы тебя раздевать не будем. Ложись на спину и постарайся успокоиться. Быстрее заснёшь - быстрее проснёшься. У нас тут, понимаешь ли, к70онвейер. Все те люди - он указал на дверь, - ждут, пока ты освободишь для них место.
- Но где же все врачи...
- Может, где-то и есть. Я пока ни одного не видел. Кроме себя, конечно.
Пальто девушка бросила прямо на пол. Стягивая джинсы, она не удержалась от нового вопроса:
- Почему вы всё это делаете? Лечите задаром, всех подряд...
Юрий уставился на неё налитыми кровью глазами.
- Я принял тебя без очереди, потому, что ты - с ним. Кем бы он ни был, после всего, что произошло, он не может оставаться в живых. Как и все, я здесь мало что понимаю, но оттого, что на свете станет одним дьяволовым отпрыском меньше, никому хуже не станет. У меня был сын...
Кажется, Юрий Михайлович не хотел этого говорить. Он растерянно потёр руки; под халатом мышцы его дёрнулись. Ленка едва слышно сказала:
- Вы его убили?
Она была готова к тому, что он придушит её прямо здесь, голыми руками. Однако у хирурга, разве что, приподнялась бровь.
- Конечно, нет. Ему было шестнадцать. Он покончил с собой, три раза воткнув себе кухонный нож в грудину, а после перерезав вены на руках. Не знаю, отчего именно он умер - от того или этого - но так или иначе, его больше нет. Моя жена пришла с работы всего на двадцать минут раньше меня, но когда вернулся я, её уже не было. Она зарезалась этим же ножом. Так что мне пришлось хоронить сразу двоих... не просто близких, нет - людей, которых я любил больше всего на свете. Я звонил в полицию, в скорую - никто так и не приехал. Так что, спустя сутки, я сам погрузил их в машину и отвёз за город, где и похоронил в подвале своей дачи. Всё, хватит вопросов. Ты и так знаешь больше, чем нужно. Я надеюсь, что после того, как мы закончим, ты уйдёшь и больше никогда не покажешься мне на глаза.
Лена закрыла глаза. Одежда горкой лежала у ножек кровати, но никакого смущения не было и в помине. Ко рту и носу приладили гибкую трубку, скрипнул пускающий газ вентиль. Сознание заволок дурной туман. Казалось, будто все те люди, что сидели и лежали за дверью, ползли к ней, завывая на разные лады: «Убей, вспори ей брюхо! Режь свинку, а потроха отдай нам, мы найдём им применение!» Или всё это не мерещится - а на самом деле происходит? Это невозможно. Это бесчеловечно... но людям за дверью, по здравому рассуждению (на которое Лена ещё была способна - или думала, что способна) совсем немного осталось потерять.
Паутина в углах, похожая на наколотый кусками воздух, беспощадные, смотанные изолентой провода, торчащие кое-где из стен, потянулись к ней, чтобы опутать и задушить. Будто дом - живое существо, извергающее отработанные газы, подобно любому из нас, только она, Лена, не в желудке его, а между двух ладоней, и несёт он её, сосредоточенно пыхтя, куда-то на край мира, туда, где тайна молчаливых детей никогда не раскроется. Фоном звучал разговор хирурга и его молчаливой медсестры - так буднично, будто речь шла о зубных щётках. Вопли и проклятья людей за дверью, тех, впереди которых Ленка невольно влезла на приём, казалось, нисколько не нарушали уединённость операционной.
Низкий грудной голос врача рокотал то справа, то слева:
- Мне удалось связаться с Серёгой... ну тот, помнишь, белобрысый акушер, который на стажировку в Москву уехал? У них там всё как у нас... поговаривают, что где-то в Белоруссии ходячие уничтожили целую деревню. Просто пришли и убили всех взрослых жителей, можешь себе представить?
- Ухум...
- Многие бежали к нам через границу, с некоторыми Серёга разговаривал самолично... конечно, они говорят о тех событиях по-разному, мозгёнки-то помутились... некоторые вообще ничего не говорят. Молчат - и только.
- Хм...
- Он беседовал с одним стариком, который говорил, что дети похожи на нацистов с поехавшими крышами. Не в том плане, что резали всех направо и налево, хотя и в этом, наверное, тоже. А в страсти к разным оккультным вещам. Они танцуют, водят хороводы... Дед рассказывал: подожгли, значит, дом, и давай водить вокруг него хоровод. И бубнят ещё что-то себе под нос. Как это можно назвать? Шаманские штучки?