Игорь нёс жену на руках ровно квартал, после чего понял, что далеко им не уйти. Ленка не желала просыпаться - Игорь думал, вряд ли она будет ему благодарна. Начнёт кричать, называть себя свободным человеком и нести всякую чепуху о свободе выбора и отсутствии будущего.
- Где здесь можно спрятаться? - спросил он какую-то местную старуху, древнюю и похожую, как две капли воды, на стул, на котором она сидела. Пальто было из бежевой материи, из бежевой материи же была и обивка, из неё, разорванной в нескольких местах, точно так же лез пух.
Повсюду люди выбирались из промерзающих жилищ и жгли костры, собираясь вокруг огромными толпами, или, взяв какую-нибудь пламенеющую палку, шли зажигать свой. Судя по столбам дыма, что поднимался над центром города, вся Самара этим утром вышла на улицы; на этих дымных столбах, словно на длинных тонких ногах, словно покачивается гигантское насекомое. Тело его, состоящее из низких туч, навевало мысли о ночной метели. Теперь люди по-настоящему узнают, что такое непогода. Почувствуют, как она будет рвать их беззащитные тела на части.
Какая-то печальная пара сооружала себе убежище в забытой в самой глубине переулка жёлтой пассажирской газельке без колёс. Они, как воробьи, набивали внутренности бывшего транспортного средства, пухом и старыми матрасами. Люди уже понимали, что еда рано или поздно закончится. В глазах их читалась озабоченность.
А старуха сидела на своём стуле, будто собиралась пережить так любую непогоду.
- За мной гонятся, - повторил Игорь, думая, что его не расслышали. - Где здесь можно спрятаться?
Старуха подняла вороньи глаза.
- Совсем, что ли, с мозгами распрощался? С прошлым, вон, проститься-то не можешь... Вернись туда, где был, другой дорогой, и спрячься там, пока тебя не прекратят искать.
- Я так и сделаю, - пообещал Игорь, - Только мне бы полчаса отдыха...
Но старуха покачала головой. Под стулом у неё спрятаться не выходило, поэтому Игорь стиснул зубы и пошёл обратно, сделав небольшой крюк. Завидев чадящий дом и знакомую стаю голубей, он нашёл убежище в подвале одного из покинутых домов, забаррикадировав изнутри вход. Наступила ночь - длинная, тревожная, голодная. Ленка не приходила в себя, только иногда начинала шумно дышать и словно что-то бормотать под нос. «Спи, родная», - неловко говорил Игорь, больше обращаясь сам к себе, чем к жене. - «Пусть Морфей сделает твой сон спокойным... таким, какой никогда не будет жизнь, когда ты проснёшься».
Он понятия не имел, кто такой этот Морфей и откуда он взялся.
Картинка с загородным домом в его мыслях поблекла и превратилась в старую фотокарточку. Где-то дрались за место у костра, где-то пели песни. Убедившись, что стемнело окончательно и не видно даже луны, Игорь развёл собственный небольшой костерок из какого-то местного мусора, который оказался ошмётками старых покрышек, затушил его, развёл снова - на этот раз при помощи стопки перевязанных бечёвкой журналов и деревянной спинки от дивана. Он погружался в короткий тревожный сон и просыпался с мыслями о том, что они с Леной могут задохнуться. Но в подвале была вентиляция - дым уплывал куда-то под потолок. Крохотные окошки залепил снег. Один раз кто-то врезался в железную дверь и побрёл прочь, тихо ругаясь.
Утром Ленка наконец очнулась, но была очень плоха. Она видела всё сквозь туман, то улыбалась мужу, то, будто вдруг что-то вспомнив и осознав, начинала на него ругаться. Называла его Гошиком, культивируя огород презрения и ненависти. «Ты понимаешь, что я вытащил тебя из-под ножа?» - спрашивал Игорь, замалчивая при этом «Насадил при этом на нож другого человека». Ответы Ленки были путаны и пространны. Она не понимала.
Они выбрались из убежища и отправились дальше, избегая людных мест. Ленка шла сама, повиснув на плече мужа. Она молчала. Ноздри раздувались немного растерянно, будто хотела что-то сказать, но никак не могла оформить мысли в слова. Краем уха Игорь слушал новости и сплетни: говорили, что пятый хлебозавод, брошенный работниками, занял народ и печёт там хлеб, раздавая всем желающим. Многие либо собирались туда, либо были только что оттуда, рассказывая о настоящем, ароматном, горячем хлебе, который за пять суток стал милее золота. И это была единственная положительная новость. Про вандализм никто уже не говорил - он вошёл в норму жизни. Говорили про массовые столкновения из-за еды с цыганами где-то в районе Зубчаниновки. Говорили, что те же цыгане многих местных забирают в рабство. Говорили, что в лесопосадке немного южнее, вдоль Ташкентской улицы, совершилось массовое самоубийство, там же кто-то планомерно сжигает церкви - пострадали уже три. Все нервничали и готовы были драться со всеми.