Он попытался свалить молочную башню, но та даже не покачнулась.
- Зато я могу, - сказала Лена, выпрямившись и отступив от мужа.
Только теперь Игорь заметил нож. Он сделал попытку отнять его, но Лена полоснула его по руке, оставив на кисти длинную, выразительную рану, на которой капельками проступила кровь. Игорь знал, что она хочет сделать. Вонзить нож сначала в живот, в самое сердечко их марафонца, а потом, если останутся силы, себе в горло.
Движение в темноте замерло. Кто-то опрокинул прожектор и его луч бил теперь вертикально вверх.
- Эй! Что у вас там происходит? - донёсся с дальнего конца зала вполне человеческий голос. Игорь узнал белобрысого Женю. Его фонарь, мечущийся из стороны в сторону, то и дело выхватывал невысокие неподвижные фигуры, похожие на языческих идолов. Игорь хотел позвать на помощь, но не смог выдавить из себя ничего, кроме еле слышного хрипа. Потом сержант Комаров пропал. Послышалась ругань и наступила тишина, разбавляемая лишь треском помех брошенного где-то радио.
- Так сделать говорит тебе он? - спросили голоса. Игорь услышал там проблеск интереса.
- Нет... - Ленка опешила. - Даже если бы я его слышала, я... я бы... не слушала и не подчинялась! Кто вы такие, чтобы забирать наших детей? Что ты такое?
- Я-мы? - казалось, дети, или существо, что за ними стояло, всерьёз задумалось: - Слышащие Голос. Вы тоже должны его услышать.
- Так же, как все старшие ребята? Те, что прыгали из окон? Голос сказал им, что они умеют летать?
- Это большая тайна, - сказал хор, и вдруг на фоне почти оглушительной тишины заговорил один Кирилл: - Великая, яркая, мама, папа, вы не представляете, что он такое говорит! Чудесные вещи, я о таких слыхом не слыхивал!
Этот всплеск эмоций был до того естественным, что у Игоря по спине пробежали мурашки. Лена опустила нож и зарыдала. Игорь забрал его из ослабевших пальцев. Сломал тонкое лезвие пополам и выбросил прочь.
- Ты не причинишь маме вреда, пацан? - спросил он.
Наступило молчание, долгое и наполненное почти физическим ощущением мыслительного процесса.
- Я-мы всё расскажем, - снова хор. Игорь понял, что ответа на поставленный вопрос можно не ждать. Пока не ждать.
- Уж потрудись, - зарычал он, внезапно почувствовав горечь за погибшее поколение. Когда всё в одночасье рухнуло в пропасть - какое право они имеют приходить и рассказывать о какой-то тайне? Нет такой тайны, которая своим открытием способна обратить смысл существования человечества в источник его ненависти.
- Игорь, - зашептала Ленка. Она задыхалась. - Скажи ему, чтобы уходил к чёрту. Я его уже похоронила.
- Я обязательно так и сделаю, дорогая, - сказал Игорь, обнимая её за плечи. - Но только после того, как получу ответы на все вопросы. Мы можем выйти наружу, Кирилл? Маме плохо.
Всё началось с голоса в голове. Нет... не голоса, а - Голоса. Для всех это случилось в одно и то же время, двадцать первого февраля с трёх до четырёх утра. Будто кто-то наклонился к самому уху и заговорил... только глубже. Куда глубже. Он звучал так громко, так торжественно, что услышишь, даже если заткнуть уши. Даже если сам будешь орать что есть мочи. Для детей по всему миру всё остальное померкло и перестало иметь значение. Только Голос вещал и вещал, слова - каждое как гул в турбине самолёта, - начисто выдували из головы прочие мысли. Нет, тогда Кирилл не больно-то понимал, что говорит обладатель голоса, потому, что было слишком громко... и ещё какой-то шум, вроде радиопомех или рёва турбин взлетающего самолёта. Но как же хотелось понять, о чём вещает Голос! Больше всего на свете. Там были слова, которых не найдёшь ни в одном словаре. Прекрасные. Но куда удивительнее был смысл этих слов. Будто кто-то диктовал ответы на самую запутанную шахматную партию на земле. Открывал несколькими словами все тайны и делал их незначительными, меркнущими перед одной, великой Тайной, как свет фонаря меркнет перед солнцем. Нет, серьёзно, так громко, что, если бы Игорь с Ленкой не ругались, они бы тоже, наверное, могли услышать - достаточно было просто приложить ухо к уху ребёнка.
Проход вновь был свободен. Под молчаливым конвоем Игорь провёл Лену мимо подмигивающих холодильников, вниз по лестнице, по которой они поднимались не то три дня, не то месяц назад, чтобы быть законсервированными в капсуле времени с развешанными тут и там гроздьями сосисок вместо проводов.
Кирилл пошёл один - по крайней мере, они слышали только его. Он сдержал слово и начал рассказывать.
Шажок за шажком, как неуклюжее и смешное четырёхногое животное, они выбрались наружу. По мере того, как ширилась полоса света и морозный свежий воздух вползал в лёгкие, в душе Савельева наступало благоденствие. Будто бесплодная земля, которую он поливал, сидя между картонными коробками возле примуса, исключительно керосином, вдруг дала один-единственный зелёный побег.